Я не спеша шел к своему дому, к которому вела дорожка, сделанная из песка и гравия. Мой дом ничем не отличается от остальных: старая пятиэтажка с облупившейся краской, пыльными окнами и ржавыми трубами, которые опоясывают дома. И такие унылые дома стоят повсюду, куда не глянешь, они вечно наводят тоску, утихомиривая все веселье и счастье, оставляя место только для скуки…
Добавить в моё избранное
57 мин, 19 сек 12536
А память об униженной учительнице исчезнет, и никто больше не будет шептаться об этом, мол: «Помнишь, как этот Петька учительницу унизил перед всем классом?»
Учительница стукнула по доске указкой, и я, дрогнув, очнулся. Она уняла гомон, и продолжила объяснение темы:
— Как я уже говорила, неопределенный артикль в английском языке…
«Ох, ну когда же она замолчит! У меня уже голова начинает трещать! И этот шепот со всех сторон так на меня давит!» — думал я, опустив голову на парту и закрыв затылок ладонями. Все погрузилось во тьму. Я ждал в темноте, пока кончится урок, и все голоса сольются в потоке неразборчивой речи. Я так же ожидал, что учительница с минуты на минуту задаст мне какой-нибудь вопрос, я на него не отвечу или вообще не пойму его, и она будет орать на меня, и снова моя голова заболит. В недрах мозга будет пульсировать боль, глаза заслезятся от боли, а учительница будет продолжать меня ругать. Тогда я не выдержу, и снова выступлю со своей гневной тирадой, унижая ее честь в классе. А потом снова буду терзаться угрызениями совести. И продолжится замкнутый круг.
Но учительница пока не приставала с вопросами. И я ждал конца урока, и ждал, и ждал. Ее нудные речи загружали мою голову, она начинала побаливать. Вскоре звонок прозвенел, перекрыв голоса одноклассников. Учительница сообщила какое-то домашнее задание, и дети рванули из класса к следующему кабинету. Я — вслед за ними, но медленным и спокойным темпом.
Мы дошли до кабинета литературы и стали ожидать следующего урока. Я стоял по обычаю в сторонке, надеясь на лучшее. Теперь я словно вернулся в прежний ритм жизни, забыв обо всем ужасающем.
Я следил за Геной Полкиным, который теперь задирался перед Ромой. Ваня Аркасов, занудный зубрила, стоял возле стены и читал учебник по физике, одновременно объясняя своему другу новую тему. Девочки сбились в кружок и что-то оживленно обсуждали. «Меня» — подумал я с горечью, мысль пронеслась как-то сама, но я и не вспомнил ничего, что бы могло ее вызвать. Ведь те ужасы на уроках делал не я, это делало что-то другое, управляющее моим телом и душой. Ужас прошедшего снова ушел на второй план. Тело приобрело некое спокойствие.
Гена вдруг перестал задираться перед Ромой и о чем-то сосредоточенно задумался. Забавно было видеть его сосредоточенным, когда его лицо всегда выражало безмятежность, веселье или, в крайнем случае, ярость. Я внимательно рассматривал его лицо. Его брови сошлись на переносице, глаза выражали задумчивость. Он опустил лицо к полу, а Рома удивлено посмотрел на него, не ожидав столь резкой перемены. Потом он тихо ушел подальше от него, воспользовавшись моментом.
Внезапно на лице Гены заиграла злорадная ухмылка, и он направился ко мне.
Ну, вот, приехали. Этого еще не хватало. Теперь он начнет задираться передо мной, пытаясь меня унизить. А ведь, все понятно, почему. Все из-за его немерной зависти. Я унизил учительницу алгебры, а он вдруг захотел, чтобы это сделал он, и выставиться героем перед всеми. И теперь решил отомстить мне за «столь нахальное самовольство». Его любимая фраза.
Снова вдруг, как и в прошлый раз на уроке алгебры начали сотворяться из воздуха белые линии. Они застилали все вокруг, опутывали пространство, они как змеи расползались во все щели и двери. Они завладевали моим телом, делали меня марионеткой. Мысли начинали путаться, в голове звенел непонятный звон, он раздражал меня. Пространство, окутанное белой пеленой, колыхалось. Образ приближающегося Гены покачивался. И снова запели вороны.
И вдруг все стало проясняться и успокаиваться. Линии легли прямыми и ровными полосами, все стало ясно как никогда. Мне стало легко и свободно, легко дышалось. Я чувствовал, как грудь наполняется воздухом. Пространство приобрело невиданную четкость, фигура Гены Полкина словно обвилось контуром. Все внимание заострилось на нем.
И теперь никто не посмеет прикоснуться ко мне! Я — волен, и я — повелитель моей жизни. Я — повелитель всех жизней! Теперь я снова властелин, а тот слабый Петр Олегович — теперь в моих глубинах подсознания, и еще не скоро выползет оттуда! Гена Полкин — очередная цель в тире, которую надо поразить, или один из десятка тысяч бойцов на поле боя, которого надо убить, чтобы моя армия — Я — победила. Это война, и я обязан победить!
— Ага, значит, мы уже выпендриваемся! Учителей оскорбляем, что ты вообще тут делаешь? А? Думаешь, что поругал учителя — и герой? Нет! Это место не для таких как ты! — Начал Гена. Я пропустил его слова мимо ушей, и, едва он разинул свой грязный рот, чтобы снова сказать что-нибудь гадкое, я заткнул его своими словами:
— А ты, что? Пропустил момент, когда можно было поиздеваться над учителем? И теперь обиделся? Хочешь, чтоб это был ты? Так иди к ней обратно и обзывайся, сколько влезет, если словарного запаса хватит, в чем я лично сомневаюсь. В последнее время ты у нас перешел на задний план, ты уже не знаменитость.
Учительница стукнула по доске указкой, и я, дрогнув, очнулся. Она уняла гомон, и продолжила объяснение темы:
— Как я уже говорила, неопределенный артикль в английском языке…
«Ох, ну когда же она замолчит! У меня уже голова начинает трещать! И этот шепот со всех сторон так на меня давит!» — думал я, опустив голову на парту и закрыв затылок ладонями. Все погрузилось во тьму. Я ждал в темноте, пока кончится урок, и все голоса сольются в потоке неразборчивой речи. Я так же ожидал, что учительница с минуты на минуту задаст мне какой-нибудь вопрос, я на него не отвечу или вообще не пойму его, и она будет орать на меня, и снова моя голова заболит. В недрах мозга будет пульсировать боль, глаза заслезятся от боли, а учительница будет продолжать меня ругать. Тогда я не выдержу, и снова выступлю со своей гневной тирадой, унижая ее честь в классе. А потом снова буду терзаться угрызениями совести. И продолжится замкнутый круг.
Но учительница пока не приставала с вопросами. И я ждал конца урока, и ждал, и ждал. Ее нудные речи загружали мою голову, она начинала побаливать. Вскоре звонок прозвенел, перекрыв голоса одноклассников. Учительница сообщила какое-то домашнее задание, и дети рванули из класса к следующему кабинету. Я — вслед за ними, но медленным и спокойным темпом.
Мы дошли до кабинета литературы и стали ожидать следующего урока. Я стоял по обычаю в сторонке, надеясь на лучшее. Теперь я словно вернулся в прежний ритм жизни, забыв обо всем ужасающем.
Я следил за Геной Полкиным, который теперь задирался перед Ромой. Ваня Аркасов, занудный зубрила, стоял возле стены и читал учебник по физике, одновременно объясняя своему другу новую тему. Девочки сбились в кружок и что-то оживленно обсуждали. «Меня» — подумал я с горечью, мысль пронеслась как-то сама, но я и не вспомнил ничего, что бы могло ее вызвать. Ведь те ужасы на уроках делал не я, это делало что-то другое, управляющее моим телом и душой. Ужас прошедшего снова ушел на второй план. Тело приобрело некое спокойствие.
Гена вдруг перестал задираться перед Ромой и о чем-то сосредоточенно задумался. Забавно было видеть его сосредоточенным, когда его лицо всегда выражало безмятежность, веселье или, в крайнем случае, ярость. Я внимательно рассматривал его лицо. Его брови сошлись на переносице, глаза выражали задумчивость. Он опустил лицо к полу, а Рома удивлено посмотрел на него, не ожидав столь резкой перемены. Потом он тихо ушел подальше от него, воспользовавшись моментом.
Внезапно на лице Гены заиграла злорадная ухмылка, и он направился ко мне.
Ну, вот, приехали. Этого еще не хватало. Теперь он начнет задираться передо мной, пытаясь меня унизить. А ведь, все понятно, почему. Все из-за его немерной зависти. Я унизил учительницу алгебры, а он вдруг захотел, чтобы это сделал он, и выставиться героем перед всеми. И теперь решил отомстить мне за «столь нахальное самовольство». Его любимая фраза.
Снова вдруг, как и в прошлый раз на уроке алгебры начали сотворяться из воздуха белые линии. Они застилали все вокруг, опутывали пространство, они как змеи расползались во все щели и двери. Они завладевали моим телом, делали меня марионеткой. Мысли начинали путаться, в голове звенел непонятный звон, он раздражал меня. Пространство, окутанное белой пеленой, колыхалось. Образ приближающегося Гены покачивался. И снова запели вороны.
И вдруг все стало проясняться и успокаиваться. Линии легли прямыми и ровными полосами, все стало ясно как никогда. Мне стало легко и свободно, легко дышалось. Я чувствовал, как грудь наполняется воздухом. Пространство приобрело невиданную четкость, фигура Гены Полкина словно обвилось контуром. Все внимание заострилось на нем.
И теперь никто не посмеет прикоснуться ко мне! Я — волен, и я — повелитель моей жизни. Я — повелитель всех жизней! Теперь я снова властелин, а тот слабый Петр Олегович — теперь в моих глубинах подсознания, и еще не скоро выползет оттуда! Гена Полкин — очередная цель в тире, которую надо поразить, или один из десятка тысяч бойцов на поле боя, которого надо убить, чтобы моя армия — Я — победила. Это война, и я обязан победить!
— Ага, значит, мы уже выпендриваемся! Учителей оскорбляем, что ты вообще тут делаешь? А? Думаешь, что поругал учителя — и герой? Нет! Это место не для таких как ты! — Начал Гена. Я пропустил его слова мимо ушей, и, едва он разинул свой грязный рот, чтобы снова сказать что-нибудь гадкое, я заткнул его своими словами:
— А ты, что? Пропустил момент, когда можно было поиздеваться над учителем? И теперь обиделся? Хочешь, чтоб это был ты? Так иди к ней обратно и обзывайся, сколько влезет, если словарного запаса хватит, в чем я лично сомневаюсь. В последнее время ты у нас перешел на задний план, ты уже не знаменитость.
Страница 7 из 15
