И если видишь ты время в котором пусто и холодно — Знай, это старый след тяжелого древнего молота, что бьет по наковальне времен.
Добавить в моё избранное
52 мин, 31 сек 19968
Впрочем, ее вполне объясняла первая. И заключалась первая странность в том, что небо над деревней было удивительно чистым.
Ни из одной трубы не шел дым.
«Эсэсовцы все же добрались сюда», подумал Метцгер. — «Вряд ли мы встретим здесь местных жителей».
Эта мысль, надо признаться, скорее радовала, чем огорчала.
В этот момент танк тряхнуло, потянуло влево, прямо на почерневший от времени забор. Что-то вроде большого камня попало под левую гусеницу. Штайнер проворно переключил гусеницу на задний ход. Метцгер еще успел подумать: «Да что у них тут, бревна поперек дороги положены, что ли», и тут то, на что наехал танк, выбросило в снежном вихре прямо на броню.
Это был мужчина. Судя по домашним коротким портам и расстегнутой на груди рубашке, он не собирался проводить на улице длительное время. Скорее всего, не собирался вообще покидать теплую, протопленную избу. Штайнер ловко выровнял танк. Труп соскользнул с брони под днище. 2075-й медленно двинулся дальше по улице.
«Но где же сами ребята из Анненербе, черт возьми?», подумал Метцгер.
Улица вывела танк на небольшую площадь. В дальнем конце ее громоздилось неуклюжее здание, в котором Метцгер узнал церковь — только без купола. На дверях висела красная табличка.
«Сельсовет», подумал Метцгер.
— Встань за церковью, — сказал он Штайнеру.
Штайнер кивнул, не оборачиваясь.
Действительно, слева от здания находился небольшой сад, в котором, сломав пару яблонь, вполне мог разместиться — и оставаться незамеченным — их легкий танк.
Когда танк был надежно укрыт и Штайнер заглушил мотор, Метцгер сказал:
— Кауэр, Штайнер — оставайтесь здесь. Мы с Беккером осмотрим деревню.
Штайнер взглянул на командира с невыраженным упреком.
— Кауэр — непрерывно держать площадь под прицелом, — продолжал Метцгер.
— Так точно, — ответил Кауэр.
Уже открывая люк, Метцгер сказал:
— Если мы не вернемся через полчаса, выдвигайтесь в Подмышье.
— Но… — начал Штайнер.
— Это приказ, — холодно закончил Метцгер.
Они выбрались из танка и ушли. Штайнер провожал взглядом две фигурки, одна в черной куртке, другая в белом комбинезоне, пока они двигались наискосок через площадь.
— Я выйду покурю, — сказал Штайнер Кауэру.
Тот молча кивнул, не отрываясь от прицела. Сам стрелок не курил, но даже если бы курил, не стал бы покидать танк. Хотя он и быстро остывал, здесь было теплее, чем снаружи. И по крайней мере не было пронизывающего ветра, который закручивал снежные бурунчики на площади.
Загрохотал люк, вставая на место за выбравшимся наружу Штайнером, а потом стало тихо.
Если бы Кауэр последовал за ним, то он увидел бы, что, хотя Штайнер и извлек кисет из теплой куртки, курить он не стал. Вместо этого водитель 2075-го осторожно вытряс на ладонь табачные крошки и принялся совать их себе за пазуху. Впрочем, вряд ли бы это сильно удивило Кауэра. Все знали, что Штайнер немного странный. Но он был хорошим водителем, и, что немаловажно, хорошим товарищем. А странности у всех есть. И на войне они вылезают с наглостью фурункулов. Кауэр, например, понимал, что Метцгер не одобряет его патриотизма. Вполне, впрочем, искреннего. Цинизм же командира иногда просто коробил Кауэра, даже сильнее, чем крестьянская смекалка Беккера. Но Кауэр также понимал, что товарищи стараются прощать ему его, возможно, неуместные восторги, и в свою очередь не обращал внимания на их маленькие причуды.
Напихав табака себе за пазуху, Штайнер чуть наклонил голову вперед и закрыл глаза, словно к чему-то прислушиваясь.
Слушал он долго и внимательно.
9 декабря 1941 г, д. Точки, ул. Коммунаров, 14:30
Беккер никогда не признался бы, что побаивается своего командира. Это было нечто большее, чем уважение, которое Метцгер вполне заслужил. Также, как и Штайнер, Беккер чуял в Метцгере неуловимую, тщательно сдерживаемую ярость.
И если бы она не излилась вчера прямо на глазах у радиста на распоясавшихся латышей, то черта лысого бы Беккер сейчас пошел с командиром прочесывать русскую деревню. Она выглядела оставленной. Беккер, привыкший полагаться на свое чутье, был уверен, что здесь нет ни одной живой души, кроме них четверых. Но что-то витало в морозном воздухе, что-то необъяснимое и оттого опасное.
Метцгер и Беккер брели по улице, проваливаясь в снег по колено. Беккер запнулся обо что-то и чуть не упал. Метцгер, в отличие от радиста видел, на что наехал их танк на пути на площадь, и поэтому когда из-под снега, словно черная коряга, появилась рука, испытал меньшее потрясение. А Беккер пронзительно вскрикнул. Звук его голоса заметался по узкой улочке, превратившись в жалкий вопль.
— Ч-ч-что это? — пробормотал Беккер.
Он устыдился своего крика и пытался вернуть себе самообладание.
Ни из одной трубы не шел дым.
«Эсэсовцы все же добрались сюда», подумал Метцгер. — «Вряд ли мы встретим здесь местных жителей».
Эта мысль, надо признаться, скорее радовала, чем огорчала.
В этот момент танк тряхнуло, потянуло влево, прямо на почерневший от времени забор. Что-то вроде большого камня попало под левую гусеницу. Штайнер проворно переключил гусеницу на задний ход. Метцгер еще успел подумать: «Да что у них тут, бревна поперек дороги положены, что ли», и тут то, на что наехал танк, выбросило в снежном вихре прямо на броню.
Это был мужчина. Судя по домашним коротким портам и расстегнутой на груди рубашке, он не собирался проводить на улице длительное время. Скорее всего, не собирался вообще покидать теплую, протопленную избу. Штайнер ловко выровнял танк. Труп соскользнул с брони под днище. 2075-й медленно двинулся дальше по улице.
«Но где же сами ребята из Анненербе, черт возьми?», подумал Метцгер.
Улица вывела танк на небольшую площадь. В дальнем конце ее громоздилось неуклюжее здание, в котором Метцгер узнал церковь — только без купола. На дверях висела красная табличка.
«Сельсовет», подумал Метцгер.
— Встань за церковью, — сказал он Штайнеру.
Штайнер кивнул, не оборачиваясь.
Действительно, слева от здания находился небольшой сад, в котором, сломав пару яблонь, вполне мог разместиться — и оставаться незамеченным — их легкий танк.
Когда танк был надежно укрыт и Штайнер заглушил мотор, Метцгер сказал:
— Кауэр, Штайнер — оставайтесь здесь. Мы с Беккером осмотрим деревню.
Штайнер взглянул на командира с невыраженным упреком.
— Кауэр — непрерывно держать площадь под прицелом, — продолжал Метцгер.
— Так точно, — ответил Кауэр.
Уже открывая люк, Метцгер сказал:
— Если мы не вернемся через полчаса, выдвигайтесь в Подмышье.
— Но… — начал Штайнер.
— Это приказ, — холодно закончил Метцгер.
Они выбрались из танка и ушли. Штайнер провожал взглядом две фигурки, одна в черной куртке, другая в белом комбинезоне, пока они двигались наискосок через площадь.
— Я выйду покурю, — сказал Штайнер Кауэру.
Тот молча кивнул, не отрываясь от прицела. Сам стрелок не курил, но даже если бы курил, не стал бы покидать танк. Хотя он и быстро остывал, здесь было теплее, чем снаружи. И по крайней мере не было пронизывающего ветра, который закручивал снежные бурунчики на площади.
Загрохотал люк, вставая на место за выбравшимся наружу Штайнером, а потом стало тихо.
Если бы Кауэр последовал за ним, то он увидел бы, что, хотя Штайнер и извлек кисет из теплой куртки, курить он не стал. Вместо этого водитель 2075-го осторожно вытряс на ладонь табачные крошки и принялся совать их себе за пазуху. Впрочем, вряд ли бы это сильно удивило Кауэра. Все знали, что Штайнер немного странный. Но он был хорошим водителем, и, что немаловажно, хорошим товарищем. А странности у всех есть. И на войне они вылезают с наглостью фурункулов. Кауэр, например, понимал, что Метцгер не одобряет его патриотизма. Вполне, впрочем, искреннего. Цинизм же командира иногда просто коробил Кауэра, даже сильнее, чем крестьянская смекалка Беккера. Но Кауэр также понимал, что товарищи стараются прощать ему его, возможно, неуместные восторги, и в свою очередь не обращал внимания на их маленькие причуды.
Напихав табака себе за пазуху, Штайнер чуть наклонил голову вперед и закрыл глаза, словно к чему-то прислушиваясь.
Слушал он долго и внимательно.
9 декабря 1941 г, д. Точки, ул. Коммунаров, 14:30
Беккер никогда не признался бы, что побаивается своего командира. Это было нечто большее, чем уважение, которое Метцгер вполне заслужил. Также, как и Штайнер, Беккер чуял в Метцгере неуловимую, тщательно сдерживаемую ярость.
И если бы она не излилась вчера прямо на глазах у радиста на распоясавшихся латышей, то черта лысого бы Беккер сейчас пошел с командиром прочесывать русскую деревню. Она выглядела оставленной. Беккер, привыкший полагаться на свое чутье, был уверен, что здесь нет ни одной живой души, кроме них четверых. Но что-то витало в морозном воздухе, что-то необъяснимое и оттого опасное.
Метцгер и Беккер брели по улице, проваливаясь в снег по колено. Беккер запнулся обо что-то и чуть не упал. Метцгер, в отличие от радиста видел, на что наехал их танк на пути на площадь, и поэтому когда из-под снега, словно черная коряга, появилась рука, испытал меньшее потрясение. А Беккер пронзительно вскрикнул. Звук его голоса заметался по узкой улочке, превратившись в жалкий вопль.
— Ч-ч-что это? — пробормотал Беккер.
Он устыдился своего крика и пытался вернуть себе самообладание.
Страница 4 из 15
