Когда каждое утро по будням приходится подниматься в половине шестого утра, к вечеру начинает выключать там же, где сел. Особенно в вечер пятницы, когда усталость в теле накапливается, как холестерин в крови, и Руслан, сидя в кресле перед телевизором и положив голову на спинку, чувствует, как погружается в черную воду сна. Поначалу он еще слышит телевизор…
Добавить в моё избранное
72 мин, 37 сек 19534
Руслан хотел выбраться из своей среды настолько, что поверил: он попал туда случайно, потому что не было другой компании во дворе, а гулять лучше стаей, потому что одиночек бьют. И если стал равным Лене, достойным ее дружбы — значит, он уже на пути к лучшей и более осмысленной жизни и больше не катится в пропасть, громыхая спрятанными грехами, которые нельзя никому показывать. Только себе, ночами: «Смотри. Видишь, откуда ты выбрался».
Но что делать тогда с закопанным трупом? Туда же, к грехам, и не вспоминать?
— Зачем я тебе теперь? — спрашивает Лена. Все еще недоверчивая, все еще настороженная. — Разве не проще… не общаться? Мы будем напоминать друг другу о случившемся и…
— Слышь че, — срывается Руслан, морща нос, будто рычащий пес. — Ты меня для того позвала, чтобы больше не общаться потом? Типа Руслан — отброс, его можно в мусорку, где ему самое место, и не вспоминать. Нет уж. Я буду тебе напоминать, я буду рядом, а то ты не дай Бог забудешь. Ты дальше это понесешь, ты от этого никуда не денешься. А уж тут я могу помочь. Как думаешь, сколько твоих друзей отозвалось бы на просьбу приехать ночью в гаражи с лопатами? Щенков закапывать, что ли? Так вот это как раз потому, что я знаю, что это такое. Выгонишь меня — совсем одна останешься.
Вывалил все, и сам себе удивляется, что получилось так слаженно и почти не опускаясь до прежнего уровня.
Лена смотрит на него, будто Руслан — это телевизор, у которого чуть запаздывает звук, потом переводит взгляд на свои руки, потом на чашки у кровати.
— Было бы нечестно отказаться от тебя после того, как заставила все это пройти, — как бы сама себе поясняет Лена, и Руслан только кивает, боясь спугнуть. И, уже смирившись и приняв новое положение мира, Лена добавляет:
— От тебя пахнет неприятно.
Для нее наверняка запах перегара значит что-то жуткое, детское. Запах агрессивного отца, запах боли. Столько всего от обиды хочется сказать, поддеть, в конце концов просто в грязь втоптать, добавив, что хорошая девочка написала бы явку с повинной, а не бежала от ответственности, но Руслан и сам не позволил бы ей сдаться.
Для него эта чистота Лены, на которую он когда-то так откровенно повелся, ценнее чужой жизни. Не допустить насилия над собой, замарать руки, но оставить себя неприкосновенной — в голове Руслана пока не укладывается это, но все же, глядя на Лену, говоря с ней, он начинает принимать некую правильность в том решении. Иррациональную правильность, когда чистота совести менее важна, чем чистота собственной личности.
И все же, человек, на которого Руслан ровнялся, совершил нечто недопустимое, будто опустился до его уровня и ниже. Руслан чувствует даже некоторое удовлетворение, потому что теперь они на равных. Два года назад, при знакомстве и понимании того, откуда вышла Лена и скольких сил стоило ей сохранить себя доброй, Руслан все рассматривал ее с разных сторон, пытался найти в ней хоть какую-то червоточину, надежно спрятанную. И теперь был даже рад, что это случилось только сейчас, потому что найди он это в Лене тогда, не изменился бы под ее влиянием в лучшую сторону.
— Мне казалось, что ты будешь более… эмоционально это переживать, — уже мягче продолжает Руслан. Лена, принявшая решение, не будет прятаться или просить не говорить на эту тему, и она отвечает честно, но глядя на кружки:
— Наверное. Я тоже думала, что… Все так странно. Все, что во мне тогда оставалось, — это страх. Я испугалась его, когда он шел за мной. Испугалась, когда догнал. И когда он был уже мертв — тоже боялась. Ждать там с ним наедине было невыносимо, мне казалось, что он в любой момент встанет и скажет, что это была смешная шутка, но теперь… И даже сейчас боюсь. Какой уж тут институт, если я даже в автобус сесть не смогу. А еще это чувство, что все понимают… Что мама догадалась, но продолжает играть, будто я больна. Что Марина догадалась, что на меня не только напали, но и случилось что-то хуже…
— Она видела кровь?
— Нет.
— Ты ведь выбросила футболку? Или сожгла?
— Оставила, — Лена кивает куда-то в сторону балкона. — Потому что иногда мне начинает казаться, что ничего не было. Что я сама себе все придумала, я начинаю сама себя убеждать, что не сделала ничего плохого. Тогда я достаю ее, и меня снова пробирает… Я и так от этого убежала. Дальше нельзя, иначе для меня это станет нормой.
— Это улика, — вздыхает Руслан. — Я не говорю, что тебя прямо кто-то видел, или кто-то пойдет гулять в темный лес и решит, что мы зарыли там клад, но если что — футболка будет против тебя.
Лена молчит с таким видом, будто пытается решить в голове квадратное уравнение с тремя неизвестными, и Руслан сдается. Он и сам не верит в то, что Лену теперь найдут. Решив, что хватит на сегодня, к тому же лучше оставить ее одну еще ненадолго, раз кончать с собой она не собирается, Руслан поднимается.
Но что делать тогда с закопанным трупом? Туда же, к грехам, и не вспоминать?
— Зачем я тебе теперь? — спрашивает Лена. Все еще недоверчивая, все еще настороженная. — Разве не проще… не общаться? Мы будем напоминать друг другу о случившемся и…
— Слышь че, — срывается Руслан, морща нос, будто рычащий пес. — Ты меня для того позвала, чтобы больше не общаться потом? Типа Руслан — отброс, его можно в мусорку, где ему самое место, и не вспоминать. Нет уж. Я буду тебе напоминать, я буду рядом, а то ты не дай Бог забудешь. Ты дальше это понесешь, ты от этого никуда не денешься. А уж тут я могу помочь. Как думаешь, сколько твоих друзей отозвалось бы на просьбу приехать ночью в гаражи с лопатами? Щенков закапывать, что ли? Так вот это как раз потому, что я знаю, что это такое. Выгонишь меня — совсем одна останешься.
Вывалил все, и сам себе удивляется, что получилось так слаженно и почти не опускаясь до прежнего уровня.
Лена смотрит на него, будто Руслан — это телевизор, у которого чуть запаздывает звук, потом переводит взгляд на свои руки, потом на чашки у кровати.
— Было бы нечестно отказаться от тебя после того, как заставила все это пройти, — как бы сама себе поясняет Лена, и Руслан только кивает, боясь спугнуть. И, уже смирившись и приняв новое положение мира, Лена добавляет:
— От тебя пахнет неприятно.
Для нее наверняка запах перегара значит что-то жуткое, детское. Запах агрессивного отца, запах боли. Столько всего от обиды хочется сказать, поддеть, в конце концов просто в грязь втоптать, добавив, что хорошая девочка написала бы явку с повинной, а не бежала от ответственности, но Руслан и сам не позволил бы ей сдаться.
Для него эта чистота Лены, на которую он когда-то так откровенно повелся, ценнее чужой жизни. Не допустить насилия над собой, замарать руки, но оставить себя неприкосновенной — в голове Руслана пока не укладывается это, но все же, глядя на Лену, говоря с ней, он начинает принимать некую правильность в том решении. Иррациональную правильность, когда чистота совести менее важна, чем чистота собственной личности.
И все же, человек, на которого Руслан ровнялся, совершил нечто недопустимое, будто опустился до его уровня и ниже. Руслан чувствует даже некоторое удовлетворение, потому что теперь они на равных. Два года назад, при знакомстве и понимании того, откуда вышла Лена и скольких сил стоило ей сохранить себя доброй, Руслан все рассматривал ее с разных сторон, пытался найти в ней хоть какую-то червоточину, надежно спрятанную. И теперь был даже рад, что это случилось только сейчас, потому что найди он это в Лене тогда, не изменился бы под ее влиянием в лучшую сторону.
— Мне казалось, что ты будешь более… эмоционально это переживать, — уже мягче продолжает Руслан. Лена, принявшая решение, не будет прятаться или просить не говорить на эту тему, и она отвечает честно, но глядя на кружки:
— Наверное. Я тоже думала, что… Все так странно. Все, что во мне тогда оставалось, — это страх. Я испугалась его, когда он шел за мной. Испугалась, когда догнал. И когда он был уже мертв — тоже боялась. Ждать там с ним наедине было невыносимо, мне казалось, что он в любой момент встанет и скажет, что это была смешная шутка, но теперь… И даже сейчас боюсь. Какой уж тут институт, если я даже в автобус сесть не смогу. А еще это чувство, что все понимают… Что мама догадалась, но продолжает играть, будто я больна. Что Марина догадалась, что на меня не только напали, но и случилось что-то хуже…
— Она видела кровь?
— Нет.
— Ты ведь выбросила футболку? Или сожгла?
— Оставила, — Лена кивает куда-то в сторону балкона. — Потому что иногда мне начинает казаться, что ничего не было. Что я сама себе все придумала, я начинаю сама себя убеждать, что не сделала ничего плохого. Тогда я достаю ее, и меня снова пробирает… Я и так от этого убежала. Дальше нельзя, иначе для меня это станет нормой.
— Это улика, — вздыхает Руслан. — Я не говорю, что тебя прямо кто-то видел, или кто-то пойдет гулять в темный лес и решит, что мы зарыли там клад, но если что — футболка будет против тебя.
Лена молчит с таким видом, будто пытается решить в голове квадратное уравнение с тремя неизвестными, и Руслан сдается. Он и сам не верит в то, что Лену теперь найдут. Решив, что хватит на сегодня, к тому же лучше оставить ее одну еще ненадолго, раз кончать с собой она не собирается, Руслан поднимается.
Страница 6 из 19
