Когда каждое утро по будням приходится подниматься в половине шестого утра, к вечеру начинает выключать там же, где сел. Особенно в вечер пятницы, когда усталость в теле накапливается, как холестерин в крови, и Руслан, сидя в кресле перед телевизором и положив голову на спинку, чувствует, как погружается в черную воду сна. Поначалу он еще слышит телевизор…
Добавить в моё избранное
72 мин, 37 сек 19535
И тогда, боясь не успеть, Лена выпаливает:
— Ты спал потом?
— Я пил потом, — честно отвечает Руслан. — Не знаю сколько, но я забывал и о том, как меня зовут, не то что… о случившемся. А ты не начинай. Никогда не пробовала и теперь сопьешься.
— Значит, тебе ничего и не снилось? — скорее для себя подтверждает, чем спрашивает Лена.
+++
Вечером оказывается, что телевизор — тошнотворный атавизм. Там либо все слишком наигранное, либо так муторно от происходящего, что вместо приятного опустошения только желание выключить. И Руслан, которого с работы отпускали только на один день, уходит спать раньше, чтобы проваляться в кровати несколько часов без сна.
Черная вода больше не принимает его. Как только Руслан начинается засыпать, терять логику своих мыслей — его выталкивает. Собственное сердце кажется ему маленькой птичкой, что бьется в грудной клетке. Оно боится черной воды.
И Руслан, устав от этого трепыхания, достает из груди свое маленькое сердце и гладит его, успокаивая. Вода, вязкая, как желе, засасывает его. И вот это уже не вода, это земля, ком за комом. И Руслан чувствует, что его закапывают — без гроба, кидая черноземом в лицо, как оскорбления.
Он просыпается снова.
+++
В обеденный перерыв он забирается на второй этаж цеха, под самую крышу, куда никто не ходит с тех пор, как запретили курить в здании. Сигнал здесь слабый, но все же есть, и ему удается дозвониться до Лены.
— Привет. Все еще болеешь? — дежурно начинает Руслан. Он звонит не для того, чтобы выяснить это или поддержать. Ему просто нужно подтверждение того, что Лена не отреклась от него, возьмет трубку.
— Сегодня — да, но завтра пойду в институт, — уже более привычным голосом отвечает Лена, и Руслану становится лучше. Как будто его собственное душевное равновесие целиком зависит от того, как переживет свое преступление Лена.
— Похоже, тебе и правда уже лучше.
— Да, — соглашается трубка, и за этим «да» для Руслана вдруг открывается холод чернозема, и он знает, что дальше услышит что-то еще, чего знать не должен.
— Это был ужасный человек, — не обманув его ожиданий, почти ласково и спокойно произносит Лена. — Я сделала все правильно. Будь там не я, все было бы намного хуже.
«Куда уж хуже?» — возвращаясь в раздевалку, где обычно обедала бригада, мрачно думает Руслан. Ему не хочется потакать Лене в этом мнении, но в то же время — оно может быть спасительным, дать силы идти дальше и помнить об этом, как о подвиге. На войне расстреливают ни за что раненных и связанных, и убийцам нужна какая-то идеология, чтобы не страдать от совершенного. Вот и Лена, пусть и живущая в мирное время, нашла, как побороть в себе совесть.
Зря он подозревал в ней самоубийцу. Такие, как Лена, не сдаются. Руслан знал, что фактически она сама себя отдала в детский дом в семь лет, добившись, чтобы учителя заметили, что ее бьют дома. Сколько бы Руслан не дразнил ее домашним ребенком, Лена таковой была только внешне, и никогда бы добровольно не приняла позицию жертвы.
Но быть жертвой — значит ли это испачкаться? Замарать себя этой ролью. Лучше ли было замарать себя клеймом убийцы? Наверняка пока Руслан забывался алкоголем, Лена обдумывала именно это и только после его визита пришла к своему выводу.
Самое жуткое, что и Руслан тоже предпочел бы, чтобы Лена была убийцей, чем оскверненной жертвой. Невозможно пройти жизнь чистеньким и нигде не запачкаться, и раз Руслана не было рядом, чтобы ее спасти, он готов был и сам принять позицию, что все случилось как надо. А закопанный ими человек только небо коптил. Руслан, в принципе, думал так почти о всех окружавших его людях и, слушая разговоры в раздевалке, думал, что не стал бы жалеть никого из них. Лена — другая. Ее чистота стоила убийства и отягощенной совести.
+++
Когда привыкаешь к родному дому, знаешь его во всех деталях, любые изменения заметны с порога; так и Руслан, еще разуваясь у двери, по некоторым признакам понимает, что вернулся отец. Поэтому вместо того, чтобы идти в свою комнату, как обычно, отправляется на кухню.
— Мать жаловалась, снова запил, — вместо приветствия говорит отец, хотя и пожимает ему руку. Перед самим наполовину пустая бутылка водки и суп, больше похожий на мешанину всего, что под руку попало.
— Ну, запил и перестал. Подумаешь.
— Молодец, что перестал. Значит, не будешь? — кивает на бутылку отец. И Руслан, почти готовый согласиться, понимает, что спьяну может сказать лишнего. Потому что все, что волнует его сейчас — это Лена и разделенный на двоих грех.
— Нет, — отказывается он. — В выходные перебрал. Мутит еще.
Отец только пожимает плечами и, потеряв к сыну интерес, раз тот не составит ему компанию, возвращается к мешанине вместо супа и телевизору с новостями.
— Ты спал потом?
— Я пил потом, — честно отвечает Руслан. — Не знаю сколько, но я забывал и о том, как меня зовут, не то что… о случившемся. А ты не начинай. Никогда не пробовала и теперь сопьешься.
— Значит, тебе ничего и не снилось? — скорее для себя подтверждает, чем спрашивает Лена.
+++
Вечером оказывается, что телевизор — тошнотворный атавизм. Там либо все слишком наигранное, либо так муторно от происходящего, что вместо приятного опустошения только желание выключить. И Руслан, которого с работы отпускали только на один день, уходит спать раньше, чтобы проваляться в кровати несколько часов без сна.
Черная вода больше не принимает его. Как только Руслан начинается засыпать, терять логику своих мыслей — его выталкивает. Собственное сердце кажется ему маленькой птичкой, что бьется в грудной клетке. Оно боится черной воды.
И Руслан, устав от этого трепыхания, достает из груди свое маленькое сердце и гладит его, успокаивая. Вода, вязкая, как желе, засасывает его. И вот это уже не вода, это земля, ком за комом. И Руслан чувствует, что его закапывают — без гроба, кидая черноземом в лицо, как оскорбления.
Он просыпается снова.
+++
В обеденный перерыв он забирается на второй этаж цеха, под самую крышу, куда никто не ходит с тех пор, как запретили курить в здании. Сигнал здесь слабый, но все же есть, и ему удается дозвониться до Лены.
— Привет. Все еще болеешь? — дежурно начинает Руслан. Он звонит не для того, чтобы выяснить это или поддержать. Ему просто нужно подтверждение того, что Лена не отреклась от него, возьмет трубку.
— Сегодня — да, но завтра пойду в институт, — уже более привычным голосом отвечает Лена, и Руслану становится лучше. Как будто его собственное душевное равновесие целиком зависит от того, как переживет свое преступление Лена.
— Похоже, тебе и правда уже лучше.
— Да, — соглашается трубка, и за этим «да» для Руслана вдруг открывается холод чернозема, и он знает, что дальше услышит что-то еще, чего знать не должен.
— Это был ужасный человек, — не обманув его ожиданий, почти ласково и спокойно произносит Лена. — Я сделала все правильно. Будь там не я, все было бы намного хуже.
«Куда уж хуже?» — возвращаясь в раздевалку, где обычно обедала бригада, мрачно думает Руслан. Ему не хочется потакать Лене в этом мнении, но в то же время — оно может быть спасительным, дать силы идти дальше и помнить об этом, как о подвиге. На войне расстреливают ни за что раненных и связанных, и убийцам нужна какая-то идеология, чтобы не страдать от совершенного. Вот и Лена, пусть и живущая в мирное время, нашла, как побороть в себе совесть.
Зря он подозревал в ней самоубийцу. Такие, как Лена, не сдаются. Руслан знал, что фактически она сама себя отдала в детский дом в семь лет, добившись, чтобы учителя заметили, что ее бьют дома. Сколько бы Руслан не дразнил ее домашним ребенком, Лена таковой была только внешне, и никогда бы добровольно не приняла позицию жертвы.
Но быть жертвой — значит ли это испачкаться? Замарать себя этой ролью. Лучше ли было замарать себя клеймом убийцы? Наверняка пока Руслан забывался алкоголем, Лена обдумывала именно это и только после его визита пришла к своему выводу.
Самое жуткое, что и Руслан тоже предпочел бы, чтобы Лена была убийцей, чем оскверненной жертвой. Невозможно пройти жизнь чистеньким и нигде не запачкаться, и раз Руслана не было рядом, чтобы ее спасти, он готов был и сам принять позицию, что все случилось как надо. А закопанный ими человек только небо коптил. Руслан, в принципе, думал так почти о всех окружавших его людях и, слушая разговоры в раздевалке, думал, что не стал бы жалеть никого из них. Лена — другая. Ее чистота стоила убийства и отягощенной совести.
+++
Когда привыкаешь к родному дому, знаешь его во всех деталях, любые изменения заметны с порога; так и Руслан, еще разуваясь у двери, по некоторым признакам понимает, что вернулся отец. Поэтому вместо того, чтобы идти в свою комнату, как обычно, отправляется на кухню.
— Мать жаловалась, снова запил, — вместо приветствия говорит отец, хотя и пожимает ему руку. Перед самим наполовину пустая бутылка водки и суп, больше похожий на мешанину всего, что под руку попало.
— Ну, запил и перестал. Подумаешь.
— Молодец, что перестал. Значит, не будешь? — кивает на бутылку отец. И Руслан, почти готовый согласиться, понимает, что спьяну может сказать лишнего. Потому что все, что волнует его сейчас — это Лена и разделенный на двоих грех.
— Нет, — отказывается он. — В выходные перебрал. Мутит еще.
Отец только пожимает плечами и, потеряв к сыну интерес, раз тот не составит ему компанию, возвращается к мешанине вместо супа и телевизору с новостями.
Страница 7 из 19
