Бытует в народе поверье, будто в светлые лунные ночи выходят из воды русалки. Вдали от людных мест они водят хороводы, танцуют и поют. Бывает также, что русалки, желая сблизиться с людьми, оставляют по завершении своих игр на берегу крохотного ребенка, чаще всего мальчика, светловолосого и голубоглазого. А после следят за его судьбой из омутов, из луж и даже из дождевых капель. Оттого найденышей и подкидышей, в общем, ничьих младенцев часто называют «русалкины дети». Эйдан Во, «Границы реального»...
Добавить в моё избранное
52 мин, 41 сек 11411
ґ— Вот же! — проговорил Анн, досадуя на себя за излишнюю мнительность. Заяц тут же сорвался с места и скрылся в лесу. Габрош проводил его задумчивым взглядом. Заяц был дикий, не верховой: его шерсть лежала ровно, ни потертостей, ни заломов видно не было. Впрочем, на таких лесовки и не ездят. Молодые зайцы для них слишком норовисты и пугливы.
— Хурр! Хурр! — разнеслось над водой.
Анн вздрогнул. Совсем рядом с берегом, на мелководье, лежала толстая русалка, упершись локтями в песок. Склонив голову вправо, она внимательно наблюдала за ним. Челюсти ее безостановочно двигались.
— Хурр! — сказала она, не прекращая жевать.
Габрош с трудом сглотнул и заставил себя отвернуться. Желтой песчаной границы между землей и водой больше не было.
Разлившаяся река спрятала ее, и теперь трава росла прямо в воде.
Он вдруг вспомнил Ферта, худенького и нервного. Вспомнил, как он вздрагивал от каждого шороха и как испуганно вскидывал голову, когда с ним заговаривали. Как близоруко щурился, разглядывая травинки и водя пальцем по темным жилкам званкиных листьев. Он хотел стать ученым — когда-нибудь, в далекой взрослой жизни. Ферт был уверен в том, что цветы, трава и деревья — такие же живые существа, как и те, что умеют передвигаться. Анн не помнил, чтобы кто-то смеялся над ним, хотя он и нес совершеннейшую чушь о том, что у травы есть свой язык, которого мы не умеем распознать. Он говорил, что званка, растущая у сарая, чувствует и дышит, совсем как люди. Иногда, ночью, он слышит ее дыхание. Ферт и правда много ночей провел там, запертым, сидя неподвижно и глядя в темноту до самого рассвета, когда званчики улетают в лес. Не потому, что шкодил больше других. Просто он чаще попадался.
Анн шел и думал: «Интересно, чем дышит трава под водой?»
Он надеялся, что там есть, чем дышать.
«Рассказывают еще, что в далекие времена случилась в Черноборье любопытная история. Некий муж, благородный лицом и телом, нанял мужика собрать с лесных яблоневиц зрелые плоды. Сметливый мужик, не желая утруждаться и обрывать яблонки руками, взял да и обтряс дерева, паданцы же отнес наемщику, желая получить обещанные деньги. Относительно последовавшего говорят всякое, и упоминать в этом труде различные, весьма сильно расходящиеся друг с другом версии я не вижу смысла. Доподлинно известно лишь, что, промолвив сурово:» По работе и награда!«, почтенный муж исчез, будто его и не было никогда. С тех пор и принят обычай брать половину обещанного за работу вперед».
Эйдан Во, «Границы реального»
Инспектора Клатца Анн обнаружил в трактире, мрачного и сильно поддатого. Споротые нашивки ПриродОхрана лежали возле его кружки. Напротив, постукивая пальцами по столу, сидел деревенский большак. Усы его были мокрыми. Трактирщик, лениво протирая соседний стол засаленною тряпкою, внимательно прислушивался к их разговору.
— Дык, бумагу-то кто, кроме вас, писать будет? — поинтересовался большак.
— Разве я писарь? — ровным голосом спросил Клатц.
— Так ведь некому больше! — отозвался большак.
— Извольте, — Клатц вздохнул. — Я напишу. Только много ли толку выйдет с той бумаги? Мне укажут, что дело это не находится в моей компетенции…
— Так-от, конечно, так… — покивал головой большак. — Но молчать разве лучше? Компенция оно, или не компенция, неважно. Важно, чтобы в городе узнали! Вон ведь как — чиновника заслали штрафы собирать. А мы ведь что? Разве мы со зла их? У-у, пакости!
Он стукнул кулаком по столу, а потом, заметив стоящего на пороге Габроша, поник и съежился.
— Доброе утро, господа, — поздоровался Анн. — Кажется, я пришел вовремя. Что-то произошло?
— Э-э… М-ма… — промямлил большак. — Вот же, видите…
— Вчера в Холмах пропала девочка, — ответил вместо него Клатц. — Сирота. Она жила здесь, у Яжеков. Прислуживала в трактире. Я видел ее утром. Маленькая, смуглая, темноволосая. Лет семь или, может быть, восемь. На переносице — круглая родинка.
Он сказал это очень спокойно. Так, будто речь шла о стоимости проезда в дилижансе или о чем-нибудь еще вроде этого. Пальцы большака отстучали по крышке стола нервное скерцо. Под ногтями его черными полумесяцами залегла грязь. Он дышал неровно и с присвистом. Не иначе — простыл.
— А что случилось с вашим костюмом, инспектор? — поинтересовался Анн.
— Вы не понимаете меня, офицер? — Клатц наконец-то соизволил поднять голову и посмотреть на него. Лицо его было страшным. — Вчера в деревне пропал ребенок! Мы всю ночь искали ее! А потом нашли вот это! Вы слышите? Только вот это!
В кулаке, которым он принялся бестолково тыкать в грудь Габрошу, зажата была красная тряпица, родная сестричка другой, повязанной вокруг ветки каппана.
«Ленточка», — мысленно поправился Анн.
— Знаете, где мы это нашли? — продолжил Клатц.
— Догадываюсь… — кивнул Анн.
— Хурр! Хурр! — разнеслось над водой.
Анн вздрогнул. Совсем рядом с берегом, на мелководье, лежала толстая русалка, упершись локтями в песок. Склонив голову вправо, она внимательно наблюдала за ним. Челюсти ее безостановочно двигались.
— Хурр! — сказала она, не прекращая жевать.
Габрош с трудом сглотнул и заставил себя отвернуться. Желтой песчаной границы между землей и водой больше не было.
Разлившаяся река спрятала ее, и теперь трава росла прямо в воде.
Он вдруг вспомнил Ферта, худенького и нервного. Вспомнил, как он вздрагивал от каждого шороха и как испуганно вскидывал голову, когда с ним заговаривали. Как близоруко щурился, разглядывая травинки и водя пальцем по темным жилкам званкиных листьев. Он хотел стать ученым — когда-нибудь, в далекой взрослой жизни. Ферт был уверен в том, что цветы, трава и деревья — такие же живые существа, как и те, что умеют передвигаться. Анн не помнил, чтобы кто-то смеялся над ним, хотя он и нес совершеннейшую чушь о том, что у травы есть свой язык, которого мы не умеем распознать. Он говорил, что званка, растущая у сарая, чувствует и дышит, совсем как люди. Иногда, ночью, он слышит ее дыхание. Ферт и правда много ночей провел там, запертым, сидя неподвижно и глядя в темноту до самого рассвета, когда званчики улетают в лес. Не потому, что шкодил больше других. Просто он чаще попадался.
Анн шел и думал: «Интересно, чем дышит трава под водой?»
Он надеялся, что там есть, чем дышать.
«Рассказывают еще, что в далекие времена случилась в Черноборье любопытная история. Некий муж, благородный лицом и телом, нанял мужика собрать с лесных яблоневиц зрелые плоды. Сметливый мужик, не желая утруждаться и обрывать яблонки руками, взял да и обтряс дерева, паданцы же отнес наемщику, желая получить обещанные деньги. Относительно последовавшего говорят всякое, и упоминать в этом труде различные, весьма сильно расходящиеся друг с другом версии я не вижу смысла. Доподлинно известно лишь, что, промолвив сурово:» По работе и награда!«, почтенный муж исчез, будто его и не было никогда. С тех пор и принят обычай брать половину обещанного за работу вперед».
Эйдан Во, «Границы реального»
Инспектора Клатца Анн обнаружил в трактире, мрачного и сильно поддатого. Споротые нашивки ПриродОхрана лежали возле его кружки. Напротив, постукивая пальцами по столу, сидел деревенский большак. Усы его были мокрыми. Трактирщик, лениво протирая соседний стол засаленною тряпкою, внимательно прислушивался к их разговору.
— Дык, бумагу-то кто, кроме вас, писать будет? — поинтересовался большак.
— Разве я писарь? — ровным голосом спросил Клатц.
— Так ведь некому больше! — отозвался большак.
— Извольте, — Клатц вздохнул. — Я напишу. Только много ли толку выйдет с той бумаги? Мне укажут, что дело это не находится в моей компетенции…
— Так-от, конечно, так… — покивал головой большак. — Но молчать разве лучше? Компенция оно, или не компенция, неважно. Важно, чтобы в городе узнали! Вон ведь как — чиновника заслали штрафы собирать. А мы ведь что? Разве мы со зла их? У-у, пакости!
Он стукнул кулаком по столу, а потом, заметив стоящего на пороге Габроша, поник и съежился.
— Доброе утро, господа, — поздоровался Анн. — Кажется, я пришел вовремя. Что-то произошло?
— Э-э… М-ма… — промямлил большак. — Вот же, видите…
— Вчера в Холмах пропала девочка, — ответил вместо него Клатц. — Сирота. Она жила здесь, у Яжеков. Прислуживала в трактире. Я видел ее утром. Маленькая, смуглая, темноволосая. Лет семь или, может быть, восемь. На переносице — круглая родинка.
Он сказал это очень спокойно. Так, будто речь шла о стоимости проезда в дилижансе или о чем-нибудь еще вроде этого. Пальцы большака отстучали по крышке стола нервное скерцо. Под ногтями его черными полумесяцами залегла грязь. Он дышал неровно и с присвистом. Не иначе — простыл.
— А что случилось с вашим костюмом, инспектор? — поинтересовался Анн.
— Вы не понимаете меня, офицер? — Клатц наконец-то соизволил поднять голову и посмотреть на него. Лицо его было страшным. — Вчера в деревне пропал ребенок! Мы всю ночь искали ее! А потом нашли вот это! Вы слышите? Только вот это!
В кулаке, которым он принялся бестолково тыкать в грудь Габрошу, зажата была красная тряпица, родная сестричка другой, повязанной вокруг ветки каппана.
«Ленточка», — мысленно поправился Анн.
— Знаете, где мы это нашли? — продолжил Клатц.
— Догадываюсь… — кивнул Анн.
Страница 7 из 15
