Бытует в народе поверье, будто в светлые лунные ночи выходят из воды русалки. Вдали от людных мест они водят хороводы, танцуют и поют. Бывает также, что русалки, желая сблизиться с людьми, оставляют по завершении своих игр на берегу крохотного ребенка, чаще всего мальчика, светловолосого и голубоглазого. А после следят за его судьбой из омутов, из луж и даже из дождевых капель. Оттого найденышей и подкидышей, в общем, ничьих младенцев часто называют «русалкины дети». Эйдан Во, «Границы реального»...
Добавить в моё избранное
52 мин, 41 сек 11412
Обернувшись к застывшему возле соседнего стола трактирщику, он попросил принести чашку чаю погорячее, а потом продолжил. — В овраге? Или, быть может, в водорослях у самого берега?
— Вы ведь понимаете, что это значит? — спросил Клатц тихо. — Сначала — корова, теперь — ребенок… И я обязан запретить им защищаться и защищать своих детей, такова моя работа. Я так… Я…
ґ— Вы дезертировали со службы, — помог ему Габрош.
— Вы донесете на меня? — спросил инспектор безо всякого интереса.
— Нет, — Анн покачал головой. — Я не донесу на вас, Клатц. Так вышло, что с начала года в приюте — там, наверху — пропало сорок шесть детей. Все — мальчики. Им было от трех до одиннадцати лет. И никто даже не попытался поднять тревогу. Для вас это новость, инспектор?
Клатц вздрогнул и с испугом уставился на большака.
— Но… — промямлил тот. И плечи его, и лицо, и даже дыхание были спокойны, только пальцы танцевали по столу, как водяные пауки по зеркалу лужи.
— Что «но»? — перебил его Анн. — Продолжайте, прошу вас! «Но это же всего лишь русалкины дети! Туда им и дорога!»? Я прав?
— Но… — заикнулся было большак но сказать ничего толком не успел.
— Что «но»? — завелся Анн. — Но какое нам до них дело? Разве это человеческие дети?«… Что» но«? Ради всего святого, мне принесут когда-нибудь чай или здесь всех русалки перетаскали?!»
— Офицер, прекратите орать, — негромко сказал Клатц, придвигая к нему свою кружку. — Это недостойно. Выпейте и успокойтесь. Нам всем не по себе. Дайте ему сказать, в конце-то концов.
Анн опустошил кружку залпом. Пиво оказалось дрянным настолько, что вкус помог ему прийти в себя.
— Простите меня. Я сорвался, — сказал он, ставя на стол кружку, которая тут же исчезла. Вместо нее перед ним появился чай с плавающими на поверхности мелкими зелеными листочками, горькими и пахучими. К чаю подали поджаренные хлебцы и варенье из цветов званки. Трактирщик, обслужив его, тенью скользнул обратно в кухню, вероятно, опасаясь высовываться.
— Вы ведь знали об этих исчезновениях, когда приехали? — спросил Клатц. — Почему же не сказали об этом мне? Почему взялись мне помогать?
— Я знал, — кивнул Анн. — Только вот незадача: речные Соседки не умеют ходить по земле. Они ведь даже на мелководье почти не выбираются. Надо очень постараться, чтобы позволить ей утопить тебя.
— Но мы ничего об этом не знали, — обрел, наконец, голос большак.
— Как вы могли не знать? — вскинулся Анн.
— Мы, как бы сказать, никак не связаны с приютом с приезда нового управляющего, — объяснил большак. — Как бы заранее знать, что не правы будем… Разве ж вышло бы так?
— А что у вас за размолвка случилась? — поинтересовался Анн.
ґ— Если б размолвка, — большак вздохнул. — Дык ведь он, как бы сказать, того, хуже русалки. Маленький такой, из носа все время течет, улыбается, а все одно видно — злобный. Жрачку всю приезжим продавал, пацаны потом к нам воровать ходили, чтобы жрать что было. Амбар Тамми Рага велел спалить. Сказал, что озеро на этом месте рыть будет, чтобы, значит, храм такой был, с водой. А я поглядел тогда на него и понял — мужик-то с головой поссорился. Ну мы и решили — в деревню больше ни его, ни ребят его не пустим. И ни полсловом больше не перемолвимся. Скажи мне раньше кто, что я простого мужика так испугаюсь, разом бы зубы пересчитал. Ничего в нем нет! Вот только чуешь, что сама смерть рядом проходит, когда Кайгер Стах на тебя смотрит и улыбается.
«Тра-та-та-та», — подтвердили пальцы по столу.
— Что ты сказал? — переспросил Габрош, боясь, что ослышался.
ґ— Говорю, смерть свою чуешь, когда Кайгер Стах смотрит на тебя и посмеивается, — повторил большак. — Будто задумал что-то, что сильно тебе не понравится, ежели ты об этом узнаешь.
Господин Бог сказал нам, что это правда…
Господин Бог сказал, что отправит нас к мамочкам, если мы будем хорошо себя вести и не станем никому жаловаться…
Елинек хорошо себя вел и теперь уже с мамочкой…
Смерть свою чуешь, когда Кайгер Стах…
— Господа, я вынужден откланяться! — бросил Габрош, вскакивая из-за стола. — Смею вас заверить, что УВР разберется в этом.
Обратный путь до ворот приюта не занял у него много времени.
В привратницкой пахло спиртом и жженой бумагой.
— Я — Мусор, Мусор я, — бубнил карлик, сидя на жесткой кровати и покачиваясь взад-вперед, как механический человечек.
— Мусор, я задал простой вопрос: куда именно уехал Кайгер Стах, управляющий приюта? — терпеливо повторил Анн.
— Мусор, — пробубнил в ответ карлик. Он словно издевался над ним.
ґ— В какой день он обещал вернуться? — спросил Анн.
— Вернется! — привратник как будто проснулся. — Он вернется и наведет здесь порядок! Я знаю, он вернется и покажет всем!
— Вы ведь понимаете, что это значит? — спросил Клатц тихо. — Сначала — корова, теперь — ребенок… И я обязан запретить им защищаться и защищать своих детей, такова моя работа. Я так… Я…
ґ— Вы дезертировали со службы, — помог ему Габрош.
— Вы донесете на меня? — спросил инспектор безо всякого интереса.
— Нет, — Анн покачал головой. — Я не донесу на вас, Клатц. Так вышло, что с начала года в приюте — там, наверху — пропало сорок шесть детей. Все — мальчики. Им было от трех до одиннадцати лет. И никто даже не попытался поднять тревогу. Для вас это новость, инспектор?
Клатц вздрогнул и с испугом уставился на большака.
— Но… — промямлил тот. И плечи его, и лицо, и даже дыхание были спокойны, только пальцы танцевали по столу, как водяные пауки по зеркалу лужи.
— Что «но»? — перебил его Анн. — Продолжайте, прошу вас! «Но это же всего лишь русалкины дети! Туда им и дорога!»? Я прав?
— Но… — заикнулся было большак но сказать ничего толком не успел.
— Что «но»? — завелся Анн. — Но какое нам до них дело? Разве это человеческие дети?«… Что» но«? Ради всего святого, мне принесут когда-нибудь чай или здесь всех русалки перетаскали?!»
— Офицер, прекратите орать, — негромко сказал Клатц, придвигая к нему свою кружку. — Это недостойно. Выпейте и успокойтесь. Нам всем не по себе. Дайте ему сказать, в конце-то концов.
Анн опустошил кружку залпом. Пиво оказалось дрянным настолько, что вкус помог ему прийти в себя.
— Простите меня. Я сорвался, — сказал он, ставя на стол кружку, которая тут же исчезла. Вместо нее перед ним появился чай с плавающими на поверхности мелкими зелеными листочками, горькими и пахучими. К чаю подали поджаренные хлебцы и варенье из цветов званки. Трактирщик, обслужив его, тенью скользнул обратно в кухню, вероятно, опасаясь высовываться.
— Вы ведь знали об этих исчезновениях, когда приехали? — спросил Клатц. — Почему же не сказали об этом мне? Почему взялись мне помогать?
— Я знал, — кивнул Анн. — Только вот незадача: речные Соседки не умеют ходить по земле. Они ведь даже на мелководье почти не выбираются. Надо очень постараться, чтобы позволить ей утопить тебя.
— Но мы ничего об этом не знали, — обрел, наконец, голос большак.
— Как вы могли не знать? — вскинулся Анн.
— Мы, как бы сказать, никак не связаны с приютом с приезда нового управляющего, — объяснил большак. — Как бы заранее знать, что не правы будем… Разве ж вышло бы так?
— А что у вас за размолвка случилась? — поинтересовался Анн.
ґ— Если б размолвка, — большак вздохнул. — Дык ведь он, как бы сказать, того, хуже русалки. Маленький такой, из носа все время течет, улыбается, а все одно видно — злобный. Жрачку всю приезжим продавал, пацаны потом к нам воровать ходили, чтобы жрать что было. Амбар Тамми Рага велел спалить. Сказал, что озеро на этом месте рыть будет, чтобы, значит, храм такой был, с водой. А я поглядел тогда на него и понял — мужик-то с головой поссорился. Ну мы и решили — в деревню больше ни его, ни ребят его не пустим. И ни полсловом больше не перемолвимся. Скажи мне раньше кто, что я простого мужика так испугаюсь, разом бы зубы пересчитал. Ничего в нем нет! Вот только чуешь, что сама смерть рядом проходит, когда Кайгер Стах на тебя смотрит и улыбается.
«Тра-та-та-та», — подтвердили пальцы по столу.
— Что ты сказал? — переспросил Габрош, боясь, что ослышался.
ґ— Говорю, смерть свою чуешь, когда Кайгер Стах смотрит на тебя и посмеивается, — повторил большак. — Будто задумал что-то, что сильно тебе не понравится, ежели ты об этом узнаешь.
Господин Бог сказал нам, что это правда…
Господин Бог сказал, что отправит нас к мамочкам, если мы будем хорошо себя вести и не станем никому жаловаться…
Елинек хорошо себя вел и теперь уже с мамочкой…
Смерть свою чуешь, когда Кайгер Стах…
— Господа, я вынужден откланяться! — бросил Габрош, вскакивая из-за стола. — Смею вас заверить, что УВР разберется в этом.
Обратный путь до ворот приюта не занял у него много времени.
В привратницкой пахло спиртом и жженой бумагой.
— Я — Мусор, Мусор я, — бубнил карлик, сидя на жесткой кровати и покачиваясь взад-вперед, как механический человечек.
— Мусор, я задал простой вопрос: куда именно уехал Кайгер Стах, управляющий приюта? — терпеливо повторил Анн.
— Мусор, — пробубнил в ответ карлик. Он словно издевался над ним.
ґ— В какой день он обещал вернуться? — спросил Анн.
— Вернется! — привратник как будто проснулся. — Он вернется и наведет здесь порядок! Я знаю, он вернется и покажет всем!
Страница 8 из 15
