Бытует в народе поверье, будто в светлые лунные ночи выходят из воды русалки. Вдали от людных мест они водят хороводы, танцуют и поют. Бывает также, что русалки, желая сблизиться с людьми, оставляют по завершении своих игр на берегу крохотного ребенка, чаще всего мальчика, светловолосого и голубоглазого. А после следят за его судьбой из омутов, из луж и даже из дождевых капель. Оттого найденышей и подкидышей, в общем, ничьих младенцев часто называют «русалкины дети». Эйдан Во, «Границы реального»...
Добавить в моё избранное
52 мин, 41 сек 11413
Господин управляющий знает, что делать с теми, кто шалит! Не шалите!
— Мусор! — перебил его Анн. — Когда уехал управляющий?
— Я — Мусор, Мусор — я, — снова забубнил карлик, теряя к разговору всякий интерес.
«Нужно разослать описание, — думал Анн, сидя напротив карлика и наблюдая, как тот раскачивается. — Его мог кто-то видеть. Он ехал в дилижансе… Кто-нибудь наверняка заметил, где он вышел… Такого человека трудно оставить без внимания. Что еще? Нужно вызвать людей и прочесать лес. Возможно, он прячется теперь где-то здесь. Маловероятно, но возможно».
Он постучал по губам указательным пальцем в задумчивости.
ґ— Дядя Роман… Эй, дядя Роман! П-с-с! — послышалось с улицы. Габрош встал и, аккуратно притворив за собой дверь, вышел из привратницкой. Во дворе, сбившись в стайку, стояло человек пятнадцать «русалкиных детей». Они глазели на него с любопытством и без страха. Предводительствовал в компании Никас.
— Дядя Роман, вы ведь всё управляющего ищете? — спросил он, хитро улыбнувшись.
— А ты знаешь, где он? — поинтересовался Анн.
Никас кивнул.
— Чудеса, да и только, — Анн усмехнулся. — Привратник не знает, а ты знаешь!
— Он тоже знает, только не скажет, — отозвался мальчик. — Не может. Вы ведь его тогда найдете, правда?
— Я постараюсь, — серьезно пообещал Анн.
— Не говорите ему, что это мы сказали, — попросил Никас. — Вообще про нас ничего не говорите, а то он рассердится и тогда плохо будет.
— Вам больше никогда не будет плохо, — сказал Анн. — Я не позволю.
— А мы знаем, — подал голос совсем еще маленький мальчик, до того прятавшийся за спинами остальных. — Нам Никас обещал, что теперь все будет хорошо.
— Помолчи, Маржак! — сурово одернул его Никас. — Что, поедете его искать, дядя Роман?
— Конечно, — кивнул Габрош.
— Он уехал в Никорин Вал, — сказал Никас. — В лечебницу. Большой серый дом в Междуречье, рядом с набережной — вы наверняка его видели.
Он взял лошадь у большака и, пока ехал, все думал: «Вот же мразь! Решил спрятаться, прикинуться сумасшедшим… Стоп! Он ведь и есть сумасшедший! Впрочем, он так не думает. Ну надо же — Господин Бог! И кто его назначил управлять приютом? Нет, дудки! От меня не уйдешь. Боится возвращаться? И правильно боится! Вот только как он узнал, что я приеду? Не иначе — Соседи напели… Вот же мразь!»
Стены Никориного Вала уже виднелись на горизонте, когда лошадь подвернула ногу. Анн подозвал пастуха, жующего сухую лепешку, и поручил ему приглядеть за страдалицей до его возвращения. Значок УВР сделал свое дело — мужик даже не заикнулся о деньгах.
Никорин Вал встретил Габроша грохотом колесниц, зазывными криками уличных торговцев и запахом лежалых яблонков. Он почувствовал этот горький дух, едва миновав ворота. Прошлогодние подгнившие яблонки были грудами свалены прямо во дворах, и идти по Междуречью, не зажимая носа, казалось совершенно невозможным. Анн подозвал свободного развозчика, велел ему ехать к лечебнице и, не дожидаясь просьбы, уплатил за проезд. Кабинка была тесной и душной, но обладала двумя неоспоримыми достоинствами: на окошках красовались шторки, а внутри курился простой лимонный лед, перебивающий все посторонние запахи. Анн расслабился, уместил затылок на спинке сиденья и закрыл глаза. Столичные наемные возницы предпочитали пряный густой аромат южных цветов или даже вовсе новомодные запахи, ни на что настоящее не похожие, Анну же по нраву была простота. От южных благовоний у него приключалась головная боль и закладывало нос.
Он думал, что искать Кайгера придется не один день. Его полномочия позволяли получить любую помощь городских служб, какая покажется ему необходимой. Приятно быть сотрудником могущественной организации. Всякий постарается быть тебе полезным.
Анн усмехнулся и толкнул деревянную дверь лечебницы, серую и отчего-то подранную снизу. Похоже, здесь прикармливали бродячих кошек. Если подумать, то занятие это не из дурных, но и хорошего в нем тоже не много. Самим своим присутствием домашняя мурлыка обороняет дом от Соседей, лишенная же места и хозяев, которых следует защищать, она становится нервным и злобным созданием, вместилищем всех и всяческих пороков. Не так ли и человек? Пока есть у него верный способ отделить добро от зла, а врагов — от друзей, он полезен Небу и людям. Человек же, потерявший хозяина души своей, забывший о правилах и Учении — жалкое зрелище. Разум его смущен, сердце не в силах найти своего места, и дух погружен во тьму. Не желая, быть может, этого, он творит зло, поскольку не знает, чем оно отлично от блага.
Дежурный доктор оказался молодым, не старше самого Габроша, и очень доброжелательным. Те, кто вынужден часто общаться с душевнобольными, обыкновенно менее открыты и почти лишены сострадания. Человек жалостливый рискует вскоре сам присоединиться к пациентам, которым он ничем не способен помочь.
— Мусор! — перебил его Анн. — Когда уехал управляющий?
— Я — Мусор, Мусор — я, — снова забубнил карлик, теряя к разговору всякий интерес.
«Нужно разослать описание, — думал Анн, сидя напротив карлика и наблюдая, как тот раскачивается. — Его мог кто-то видеть. Он ехал в дилижансе… Кто-нибудь наверняка заметил, где он вышел… Такого человека трудно оставить без внимания. Что еще? Нужно вызвать людей и прочесать лес. Возможно, он прячется теперь где-то здесь. Маловероятно, но возможно».
Он постучал по губам указательным пальцем в задумчивости.
ґ— Дядя Роман… Эй, дядя Роман! П-с-с! — послышалось с улицы. Габрош встал и, аккуратно притворив за собой дверь, вышел из привратницкой. Во дворе, сбившись в стайку, стояло человек пятнадцать «русалкиных детей». Они глазели на него с любопытством и без страха. Предводительствовал в компании Никас.
— Дядя Роман, вы ведь всё управляющего ищете? — спросил он, хитро улыбнувшись.
— А ты знаешь, где он? — поинтересовался Анн.
Никас кивнул.
— Чудеса, да и только, — Анн усмехнулся. — Привратник не знает, а ты знаешь!
— Он тоже знает, только не скажет, — отозвался мальчик. — Не может. Вы ведь его тогда найдете, правда?
— Я постараюсь, — серьезно пообещал Анн.
— Не говорите ему, что это мы сказали, — попросил Никас. — Вообще про нас ничего не говорите, а то он рассердится и тогда плохо будет.
— Вам больше никогда не будет плохо, — сказал Анн. — Я не позволю.
— А мы знаем, — подал голос совсем еще маленький мальчик, до того прятавшийся за спинами остальных. — Нам Никас обещал, что теперь все будет хорошо.
— Помолчи, Маржак! — сурово одернул его Никас. — Что, поедете его искать, дядя Роман?
— Конечно, — кивнул Габрош.
— Он уехал в Никорин Вал, — сказал Никас. — В лечебницу. Большой серый дом в Междуречье, рядом с набережной — вы наверняка его видели.
Он взял лошадь у большака и, пока ехал, все думал: «Вот же мразь! Решил спрятаться, прикинуться сумасшедшим… Стоп! Он ведь и есть сумасшедший! Впрочем, он так не думает. Ну надо же — Господин Бог! И кто его назначил управлять приютом? Нет, дудки! От меня не уйдешь. Боится возвращаться? И правильно боится! Вот только как он узнал, что я приеду? Не иначе — Соседи напели… Вот же мразь!»
Стены Никориного Вала уже виднелись на горизонте, когда лошадь подвернула ногу. Анн подозвал пастуха, жующего сухую лепешку, и поручил ему приглядеть за страдалицей до его возвращения. Значок УВР сделал свое дело — мужик даже не заикнулся о деньгах.
Никорин Вал встретил Габроша грохотом колесниц, зазывными криками уличных торговцев и запахом лежалых яблонков. Он почувствовал этот горький дух, едва миновав ворота. Прошлогодние подгнившие яблонки были грудами свалены прямо во дворах, и идти по Междуречью, не зажимая носа, казалось совершенно невозможным. Анн подозвал свободного развозчика, велел ему ехать к лечебнице и, не дожидаясь просьбы, уплатил за проезд. Кабинка была тесной и душной, но обладала двумя неоспоримыми достоинствами: на окошках красовались шторки, а внутри курился простой лимонный лед, перебивающий все посторонние запахи. Анн расслабился, уместил затылок на спинке сиденья и закрыл глаза. Столичные наемные возницы предпочитали пряный густой аромат южных цветов или даже вовсе новомодные запахи, ни на что настоящее не похожие, Анну же по нраву была простота. От южных благовоний у него приключалась головная боль и закладывало нос.
Он думал, что искать Кайгера придется не один день. Его полномочия позволяли получить любую помощь городских служб, какая покажется ему необходимой. Приятно быть сотрудником могущественной организации. Всякий постарается быть тебе полезным.
Анн усмехнулся и толкнул деревянную дверь лечебницы, серую и отчего-то подранную снизу. Похоже, здесь прикармливали бродячих кошек. Если подумать, то занятие это не из дурных, но и хорошего в нем тоже не много. Самим своим присутствием домашняя мурлыка обороняет дом от Соседей, лишенная же места и хозяев, которых следует защищать, она становится нервным и злобным созданием, вместилищем всех и всяческих пороков. Не так ли и человек? Пока есть у него верный способ отделить добро от зла, а врагов — от друзей, он полезен Небу и людям. Человек же, потерявший хозяина души своей, забывший о правилах и Учении — жалкое зрелище. Разум его смущен, сердце не в силах найти своего места, и дух погружен во тьму. Не желая, быть может, этого, он творит зло, поскольку не знает, чем оно отлично от блага.
Дежурный доктор оказался молодым, не старше самого Габроша, и очень доброжелательным. Те, кто вынужден часто общаться с душевнобольными, обыкновенно менее открыты и почти лишены сострадания. Человек жалостливый рискует вскоре сам присоединиться к пациентам, которым он ничем не способен помочь.
Страница 9 из 15
