Мама? Ты помнишь, как все началось? Помнишь?
Добавить в моё избранное
47 мин, 6 сек 17443
Живя рядом с портом, мальчик давно привык сторониться незнакомцев и не принимать подарки, но… Красная блестящая конфета так соблазнительно маячила перед лицом, а чуть хрипловатый голос старого чудака искрился весельем…
И холодным любопытством блестели золотые змеиные глаза с узкой вертикальной щелью зрачка.
Нет, все-таки серые. Тёплые и… сочувствующие? Человеку с такими глазами хотелось доверять.
Леденец оказался земляничным. Но слишком уж сладким. Приторным… На жаре конфета быстро подтаяла, пачкая пальцы в густо-красный сироп, похожий на кровь. Сосредоточенно облизывавший леденец Матье почти не вслушивался в слова что-то рассказывавшего старика, думая больше о том, что руки теперь грязные и липкие, во рту сладко и хочется пить… а еще очень жарко и тяжело о чем-то думать, потому что мысли тоже стали какими-то тягучими… как сироп… и липкими, как леденец. Приторно-красный земляничный леденец…
На прощанье старик наклонился и зачем-то поцеловал его в лоб.
А затем скрылся из вида прежде, чем мальчик сумел собраться с мыслями и спросить, кто же он все-таки такой.
Глава 3
Несколько недель спустя после похорон Матье вновь сидел на ступеньках «Кубрика», дрожа от холода и размышляя о том, где взять денег. Старший Белламонт и так-то последние три года денег матери почти не давал, а теперь, похоже, вовсе тяготился присутствием сына и тратить на него хоть один медный септим, похоже, не собирался. Хорошо хотя бы, что прочь из дому не гнал, но Матье дураком не был и прекрасно понимал, что это — всего лишь вопрос времени, а потому уже привычно старался не попадаться отцу на глаза. К тому же все деньги сейчас уходили на выпивку и шлюх — Белламонт-старший праздновал избавление от ненавистной жены, каждый вечер приходя домой «на бровях» и в обнимку с очередной развесёлой девицей из«Полного Кубка», корчмы, недавно выкупленной приезжими братьями-босмерами. Там гуляли те из горожан, кому не по карману было веселье в «Графском Гербе» и кто не принадлежал к«морскому братству», окопавшемуся в хорошо знакомом мальчишке «Кубрике».
Глядя, как отец приводит в дом чужих женщин, совокупляясь с ними на простынях, выстиранных матерью незадолго до убийства, Матье злился. Он понимал, что смотритель маяка терпит присутствие нелюбимого отпрыска до первого скандала, а потому молчал — идти из дома ему было некуда. И хоть в Анвиле никогда не бывает снега, зимы бывают довольно холодными, так что подхватить какую-нибудь атаксию или лихорадку проще простого. А зелья лечения недугов стоят дорого — мать, когда в семье кто-то болел, никогда их не покупала, сетуя на высокую цену, и всегда заставляла заболевшего есть сырой чеснок, пока болезнь не отступала, или готовила пастуший пирог(2) по особому рецепту. Теперь же, когда матери не стало, готовить еду стало и вовсе некому. Да еще и снова вернулся стыдный детский недуг, казалось, навсегда оставивший его давным-давно: Матье уже несколько раз обмочился во сне…
Еду приходилось красть — тайком снимать вывешенных на просушку колючих розовых окуней и шарить по чужим огородам в поисках неубранной подгнившей тыквы. Благо, отец нечасто столовался в том же «Полном Кубке», чаще просто покупая каравай хлеба и большой кусок жареного мяса. Для себя, разумеется — прокорм отпрыска его не волновал. Матье хватило одного окрика, чтобы понять — кормить его никто не станет. К счастью, Белламонт-старший обычно был слишком пьян, чтобы заметить пропажу ломтя-другого хлеба и иногда куска оленины. Но долго такое везение продолжаться не могло. Когда-нибудь его все-таки поймают на краже. И тогда… что будет тогда, мальчишка даже думать не хотел.
Поэтому он сейчас мучился раздумьями, где достать денег на еду. Срезать кошельки остро заточенной монетой, как это делали некоторые из портовых мальчишек, Матье не умел. Да и риск попасться на «горячем» был куда как выше, чем при краже пары соленых рыбешек. Каким-либо ремеслам его никто не учил, а для работы в порту был, во-первых, не сезон, а во-вторых, слишком большая конкуренция: осенне-зимние шторма заперли большую часть судов в Анвиле и лишь немногие отчаянные капитаны — в основном, из Скайрима — рисковали выйти в море в редкие дни затишья. Так что за право поискать очередного загулявшего моряка, обитавшие в порту мальчишки буквально дрались. Отчаявшийся Матье тоже участвовал в драках, но ни из одной потасовки так и не сумел выйти победителем. Зато хорошо распробовал горечь обидного поражения. Даже слишком хорошо…
Очень хотелось есть — сегодня не удалось стянуть у отца ни кусочка хлеба — и спать: с той самой ночи мальчишку снова начали мучить кошмары. В них стая ворон срывалась с храмовой колокольни и превращалась в убийцу в чёрном, который гонялся за Матье с криками «Мамочка слышит твои молитвы!», всякий раз выгоняя его на площадь, где казнили очередного разбойника.
И холодным любопытством блестели золотые змеиные глаза с узкой вертикальной щелью зрачка.
Нет, все-таки серые. Тёплые и… сочувствующие? Человеку с такими глазами хотелось доверять.
Леденец оказался земляничным. Но слишком уж сладким. Приторным… На жаре конфета быстро подтаяла, пачкая пальцы в густо-красный сироп, похожий на кровь. Сосредоточенно облизывавший леденец Матье почти не вслушивался в слова что-то рассказывавшего старика, думая больше о том, что руки теперь грязные и липкие, во рту сладко и хочется пить… а еще очень жарко и тяжело о чем-то думать, потому что мысли тоже стали какими-то тягучими… как сироп… и липкими, как леденец. Приторно-красный земляничный леденец…
На прощанье старик наклонился и зачем-то поцеловал его в лоб.
А затем скрылся из вида прежде, чем мальчик сумел собраться с мыслями и спросить, кто же он все-таки такой.
Глава 3
Несколько недель спустя после похорон Матье вновь сидел на ступеньках «Кубрика», дрожа от холода и размышляя о том, где взять денег. Старший Белламонт и так-то последние три года денег матери почти не давал, а теперь, похоже, вовсе тяготился присутствием сына и тратить на него хоть один медный септим, похоже, не собирался. Хорошо хотя бы, что прочь из дому не гнал, но Матье дураком не был и прекрасно понимал, что это — всего лишь вопрос времени, а потому уже привычно старался не попадаться отцу на глаза. К тому же все деньги сейчас уходили на выпивку и шлюх — Белламонт-старший праздновал избавление от ненавистной жены, каждый вечер приходя домой «на бровях» и в обнимку с очередной развесёлой девицей из«Полного Кубка», корчмы, недавно выкупленной приезжими братьями-босмерами. Там гуляли те из горожан, кому не по карману было веселье в «Графском Гербе» и кто не принадлежал к«морскому братству», окопавшемуся в хорошо знакомом мальчишке «Кубрике».
Глядя, как отец приводит в дом чужих женщин, совокупляясь с ними на простынях, выстиранных матерью незадолго до убийства, Матье злился. Он понимал, что смотритель маяка терпит присутствие нелюбимого отпрыска до первого скандала, а потому молчал — идти из дома ему было некуда. И хоть в Анвиле никогда не бывает снега, зимы бывают довольно холодными, так что подхватить какую-нибудь атаксию или лихорадку проще простого. А зелья лечения недугов стоят дорого — мать, когда в семье кто-то болел, никогда их не покупала, сетуя на высокую цену, и всегда заставляла заболевшего есть сырой чеснок, пока болезнь не отступала, или готовила пастуший пирог(2) по особому рецепту. Теперь же, когда матери не стало, готовить еду стало и вовсе некому. Да еще и снова вернулся стыдный детский недуг, казалось, навсегда оставивший его давным-давно: Матье уже несколько раз обмочился во сне…
Еду приходилось красть — тайком снимать вывешенных на просушку колючих розовых окуней и шарить по чужим огородам в поисках неубранной подгнившей тыквы. Благо, отец нечасто столовался в том же «Полном Кубке», чаще просто покупая каравай хлеба и большой кусок жареного мяса. Для себя, разумеется — прокорм отпрыска его не волновал. Матье хватило одного окрика, чтобы понять — кормить его никто не станет. К счастью, Белламонт-старший обычно был слишком пьян, чтобы заметить пропажу ломтя-другого хлеба и иногда куска оленины. Но долго такое везение продолжаться не могло. Когда-нибудь его все-таки поймают на краже. И тогда… что будет тогда, мальчишка даже думать не хотел.
Поэтому он сейчас мучился раздумьями, где достать денег на еду. Срезать кошельки остро заточенной монетой, как это делали некоторые из портовых мальчишек, Матье не умел. Да и риск попасться на «горячем» был куда как выше, чем при краже пары соленых рыбешек. Каким-либо ремеслам его никто не учил, а для работы в порту был, во-первых, не сезон, а во-вторых, слишком большая конкуренция: осенне-зимние шторма заперли большую часть судов в Анвиле и лишь немногие отчаянные капитаны — в основном, из Скайрима — рисковали выйти в море в редкие дни затишья. Так что за право поискать очередного загулявшего моряка, обитавшие в порту мальчишки буквально дрались. Отчаявшийся Матье тоже участвовал в драках, но ни из одной потасовки так и не сумел выйти победителем. Зато хорошо распробовал горечь обидного поражения. Даже слишком хорошо…
Очень хотелось есть — сегодня не удалось стянуть у отца ни кусочка хлеба — и спать: с той самой ночи мальчишку снова начали мучить кошмары. В них стая ворон срывалась с храмовой колокольни и превращалась в убийцу в чёрном, который гонялся за Матье с криками «Мамочка слышит твои молитвы!», всякий раз выгоняя его на площадь, где казнили очередного разбойника.
Страница 6 из 14
