Если идти пешком, то дорога от дома до шоссе занимает минут сорок. Сначала через скверный, сильно заболоченный лесок, потом по разъезженной колее, через распаханное поле. Оно тянется справа от колеи до самого горизонта, а слева сплошной стеной поднимается еловый лес. Дальше начинаются дачные участки, за которыми расположено четырехполосное шоссе. Путь довольно не близкий, странно, что я не помню, как добрался до трассы.
Добавить в моё избранное
49 мин, 4 сек 7092
Дани ее ненавидит. Он ненавидит все, что имеет отношение к«грязным хиппи» (его слова), в частности — западную музыку шестидесятых. Дани сидит за столом, обхватив голову руками, зажав уши ладонями. Невидящими глазами смотрит в раскрытую Книгу, пытаясь сосредоточиться.
Накануне они с Реем уже успели поругаться. Не слишком сильно, без мордобития. Рей продал издателю свой новый рассказ. Получил гонорар. Дани предложил сложить эти деньги в нашу общую кассу, Рей отказался. Далее состоялся их обычный обмен «любезностями» — я уже привык и почти не реагирую. Теперь Дани сидит в углу, пытаясь сосредоточиться над Книгой, а Рей валяется на койке, размахивая конвертом с гонораром. Будто нарочно для того, чтобы еще сильнее поддеть Дани.
Я лежу, натянув на голову одеяло. Пытаюсь уснуть. За время своей жизни в общаге я научился засыпать в любой обстановке — при включенном свете, при орущем магнитофоне, под ругань и пьяный гогот. Устал я зверски — от Рея, от Дани, от всего того, чем мы сейчас занимаемся. При других обстоятельствах наша компашка давно бы разбежалась на все четыре стороны, но мы зашли слишком далеко. Мы уже не можем остановиться.
Наконец Дани не выдерживает.
— Рей, выруби это дерьмо! — кричит он.
— Не нравится? — говорит Рей, осклабившись. — Иди читать на улицу. Там тебя уже ждут. А у гениального писателя сегодня праздник, он продал издателю свой очередной шедевр.
— Ты хер собачий, а не писатель, — рычит Дани. — Выруби музыку!
Рей недобро усмехается. Швыряет конверт, слезает с койки. Подходит к магнитофону и врубает звук на полную громкость. Теперь уже не выдерживаю я.
— Слушайте, заткнитесь вы оба! Дайте поспать человеку.
Они не реагируют на мои слова. Стоят посреди комнаты лицом к лицу, как две гиены, готовые наброситься друг на друга. Рей ухмыляется. Дани трясется от злости. Наконец он плюет Рею под ноги и выбегает из дома, с силой захлопнув за собой дверь.
— Куда это он? — говорю я.
Рей пожимает плечами.
— Пошел сочинять пятистишия в сиянии бледной Луны. Шизик.
Хмыкнув, Рей возвращается к своей койке и вырубает, наконец, магнитофон. В доме становится тихо, очень тихо. Слышен лишь оглушительный стрекот цикад за окном. В глубине леса с треском падает дерево. Потом еще одно.
— Слышал? — говорит Рей. — Надеюсь, наш невидимый друг отгрызет Данику его тупую башку.
Я не отвечаю. Рей садится на койку, начинает пересчитывать деньги. Он нервничает. Это заметно по его лицу, по трясущимся пальцам. Стрекот цикад просто невыносим. Рей сказал однажды, что древние арабы называли его «аль азиф». «Вой демонов». Им чудились голоса демонов в пении ночных насекомых.
Не знаю, что там на самом деле слышали арабы, но я в стрекоте ночных цикад слышу лишь голос Дани. Сейчас, когда он умер. Вот это по-настоящему невыносимо. Я различаю отдельные слова и целые фразы, но не могу уловить их смысл. Не могу. А надо бы. Дани пытается сказать что-то очень важное. Никто ведь так и не узнал, куда подевалась Книга, и где сейчас тот, кто бродил кругами вокруг нашей хибары, ломая деревья… Главное — не проговориться врачам. Решат, что у меня галлюцинации и увеличат дозу. Вот этого не нужно. От этих таблеток я и так чувствую себя полуудиотом.
Поначалу я не воспринимал это всерьез. Для меня это было какой-то игрой. Я жил нормальной жизнью. Был самым заурядным студентом-второкурсником. Писал рассказики, показывая их лишь самым близким друзьям. Рассчитывал со временем напечататься. Необязательно в солидном издании, для начала сойдет и «Моргана». А потом я снова встретил Дани. Встретил там, где меньше всего ожидал его увидеть. В музее киноискусства, на показе какого-то немого фильма 1920-х. Я не любитель таких фильмов, но они нравились моей девушке. Это она уговорила меня пойти. Черт! Если б я только мог знать заранее, чем все это кончится…
В фойе небольшого кинозала тусовались зрители. Типично хипстерская публика. Тряпье из секонд-хенда, дреды, пирсинг. У Гели тоже был пирсинг. Геля. Моя девушка. Она носила маленький серебряный гвоздик в правой брови. Мне это не очень нравилось. Вообще не понимаю, к чему весь этот пирсинг на роже. Похоже на кожное заболевание.
В фойе меня окликнул Дани. Выглядел он гораздо лучше, чем в тот день, когда я последний раз видел его. Чудо-таблетки явно пошли ему на пользу. Внешне он мало изменился — все та же джинсовая куртка из секонда, армейские ботинки. Только волосы стали длиннее. С ним был Рей Харли. Тот самый, чьим писательским талантом я так восхищался. На самом деле зовут его Евгений. Звали. Но он настаивал, чтобы его называли Реем. Говорил, что это имя приносит ему удачу. Он подписывал этим псевдонимом свои произведения и ни разу не получил отказа от редакции.
Мне давно хотелось узнать, как на самом деле выглядит этот Рей Харли. В сборниках «Морганы» не печатали портреты авторов.
Накануне они с Реем уже успели поругаться. Не слишком сильно, без мордобития. Рей продал издателю свой новый рассказ. Получил гонорар. Дани предложил сложить эти деньги в нашу общую кассу, Рей отказался. Далее состоялся их обычный обмен «любезностями» — я уже привык и почти не реагирую. Теперь Дани сидит в углу, пытаясь сосредоточиться над Книгой, а Рей валяется на койке, размахивая конвертом с гонораром. Будто нарочно для того, чтобы еще сильнее поддеть Дани.
Я лежу, натянув на голову одеяло. Пытаюсь уснуть. За время своей жизни в общаге я научился засыпать в любой обстановке — при включенном свете, при орущем магнитофоне, под ругань и пьяный гогот. Устал я зверски — от Рея, от Дани, от всего того, чем мы сейчас занимаемся. При других обстоятельствах наша компашка давно бы разбежалась на все четыре стороны, но мы зашли слишком далеко. Мы уже не можем остановиться.
Наконец Дани не выдерживает.
— Рей, выруби это дерьмо! — кричит он.
— Не нравится? — говорит Рей, осклабившись. — Иди читать на улицу. Там тебя уже ждут. А у гениального писателя сегодня праздник, он продал издателю свой очередной шедевр.
— Ты хер собачий, а не писатель, — рычит Дани. — Выруби музыку!
Рей недобро усмехается. Швыряет конверт, слезает с койки. Подходит к магнитофону и врубает звук на полную громкость. Теперь уже не выдерживаю я.
— Слушайте, заткнитесь вы оба! Дайте поспать человеку.
Они не реагируют на мои слова. Стоят посреди комнаты лицом к лицу, как две гиены, готовые наброситься друг на друга. Рей ухмыляется. Дани трясется от злости. Наконец он плюет Рею под ноги и выбегает из дома, с силой захлопнув за собой дверь.
— Куда это он? — говорю я.
Рей пожимает плечами.
— Пошел сочинять пятистишия в сиянии бледной Луны. Шизик.
Хмыкнув, Рей возвращается к своей койке и вырубает, наконец, магнитофон. В доме становится тихо, очень тихо. Слышен лишь оглушительный стрекот цикад за окном. В глубине леса с треском падает дерево. Потом еще одно.
— Слышал? — говорит Рей. — Надеюсь, наш невидимый друг отгрызет Данику его тупую башку.
Я не отвечаю. Рей садится на койку, начинает пересчитывать деньги. Он нервничает. Это заметно по его лицу, по трясущимся пальцам. Стрекот цикад просто невыносим. Рей сказал однажды, что древние арабы называли его «аль азиф». «Вой демонов». Им чудились голоса демонов в пении ночных насекомых.
Не знаю, что там на самом деле слышали арабы, но я в стрекоте ночных цикад слышу лишь голос Дани. Сейчас, когда он умер. Вот это по-настоящему невыносимо. Я различаю отдельные слова и целые фразы, но не могу уловить их смысл. Не могу. А надо бы. Дани пытается сказать что-то очень важное. Никто ведь так и не узнал, куда подевалась Книга, и где сейчас тот, кто бродил кругами вокруг нашей хибары, ломая деревья… Главное — не проговориться врачам. Решат, что у меня галлюцинации и увеличат дозу. Вот этого не нужно. От этих таблеток я и так чувствую себя полуудиотом.
Поначалу я не воспринимал это всерьез. Для меня это было какой-то игрой. Я жил нормальной жизнью. Был самым заурядным студентом-второкурсником. Писал рассказики, показывая их лишь самым близким друзьям. Рассчитывал со временем напечататься. Необязательно в солидном издании, для начала сойдет и «Моргана». А потом я снова встретил Дани. Встретил там, где меньше всего ожидал его увидеть. В музее киноискусства, на показе какого-то немого фильма 1920-х. Я не любитель таких фильмов, но они нравились моей девушке. Это она уговорила меня пойти. Черт! Если б я только мог знать заранее, чем все это кончится…
В фойе небольшого кинозала тусовались зрители. Типично хипстерская публика. Тряпье из секонд-хенда, дреды, пирсинг. У Гели тоже был пирсинг. Геля. Моя девушка. Она носила маленький серебряный гвоздик в правой брови. Мне это не очень нравилось. Вообще не понимаю, к чему весь этот пирсинг на роже. Похоже на кожное заболевание.
В фойе меня окликнул Дани. Выглядел он гораздо лучше, чем в тот день, когда я последний раз видел его. Чудо-таблетки явно пошли ему на пользу. Внешне он мало изменился — все та же джинсовая куртка из секонда, армейские ботинки. Только волосы стали длиннее. С ним был Рей Харли. Тот самый, чьим писательским талантом я так восхищался. На самом деле зовут его Евгений. Звали. Но он настаивал, чтобы его называли Реем. Говорил, что это имя приносит ему удачу. Он подписывал этим псевдонимом свои произведения и ни разу не получил отказа от редакции.
Мне давно хотелось узнать, как на самом деле выглядит этот Рей Харли. В сборниках «Морганы» не печатали портреты авторов.
Страница 4 из 14
