Сверкающие кокарды

Глаза Дронова слипались, и вскоре он совсем потерял сознание, отдавший все свои действия в волю древнему иду. Чувства сознавания реальности пришло к Дронову столь же нежданно, как и ушло от него же: на этот раз он стоял на песчаном пляже моря, освященном светом неоновых вывесок отеля «Ливадия», где, как он и понял, находится ему приходилось перед тем. Егор снял туфли и пиджак, закатал брюки, оставаясь стоять на самом мелководье, глядя в море отвлеченным взглядом, напоминая одного из героев картин Каспара Фридриха. Морские волны холодной воды омывали его ноги, а взгляд отдыхал от созерцания гладкого полотна моря, залитого светом луны, дыхание же напитывалось соленым свежим воздухом, который был еще приятнее после душных помещений ресторана отеля «Ливадия». Мысли Дронова очистились от паров алкогольного дурмана, сделавшись легкими и приятными, будучи полностью ныне посвященными разглядыванию светлой полосы на самом горизонте далеко в море, что продолжалось бы и дальше, если бы не раздался вопль жены Дронова: «Ну, ты идешь?! Что встал? Хватит уже на море смотреть, пойдем в номер уже!». И тут Егор вскипел отнюдь не на шутку; он вспомнил все, что принесла в его жизнь Вера: вспомнил бесконечные громкие скандалы, вызванные сущей мелочью, вроде отсутствия ряженки в доме, вспомнил постоянные публичные истерики, помянул непрекращающиеся упреки его самого и его детей по поводу и без, высокие требования к нему и нелепейшие капризы, глупые запреты и ограничения, вроде обязанности приходить домой ровно до семи вечера, все, сделавшее его из молодого, смелого и независимого журналиста старым и толстым отчаявшимся публицистом, который вынужден был ради денег рассуждать в своих статьях о «тайной игре клана Путина». Вспомнил Дронов про то, как жена требовала чтоб он стал работать в «Либеральной газете», ибо там платили больше, что было так важно для Веры, которая мечтала обзавестись шестой по счету шубой, вспомнил он про то, как требовала она отдать детей в частную школу, купить огромную дачу в кредит, который они не могли отдать уже семь лет, а потом и покупка дорогого автомобиля по той же схеме, поездки на курорты Мальдивских островов, вспомнились ему все действия жены, сделавшие его несчастным.

Едва он услышал голос последней в воздухе летней ночи, как все тело его напряглось на минуту, разум прояснился, все мысли, описанные выше мною, промелькнули в его голове единым потоком, что заняло самое многое два мгновения, а затем наступила безысходная слабость: все члены увяли, а касательно мыслей сложилось впечатление, будто внутри тела открылась бездна, куда затянуло их все, вместе с чувствами и остатками сил, отчего Дронов пошатнулся, но все же ноги его удержали, твердо войдя в мокрый песок, хотя он и согнулся, будучи совершенно пораженным бессилием, безволием и такой тоской, что она не давала ему даже возможности мыслить. Далее, однако, последовал немыслимый шквал эмоций, которые взялись непонятно откуда: мышцы налились силой силой, при этом потеряв чувствительность и сделавшись совершенно неуправляемыми мозгом, из глаз полились слезы, а рот раскрылся для издания вопля. Тут Дронов уж полагал, что набросится на Веру и порвет последнюю в куски, но заместо этого он просто впал в некий крайне короткий ступор, который сопровождался небольшим волнением, которое обыкновенно мы питаем при ожидании чего-либо страшного. Егор взглянул в сторону леса, который спускался почти до самого моря, кончаясь обрывом и скалами, о которые бились морские волны. Лес был невероятно мрачен и густ, притом что до слуха нашего героя доносились некоторые его звуки, как, например, шум крон дерев от легкого ветра, что едва ли заманило Егора — горожанина от детства, до смерти боявшегося темноты и диких мест, но ныне наш герой почуял в себе некий странный, совершенно иррациональный импульс, который выключил его мозг, заставив рвануть со всех ног в сторону леса. Он не слышал окриков ничего не понимающей жены, все быстрее сначала приближаясь к лесной чаще, а затем удаляясь в нее. Дронов бежал совершенно интуитивно, не понимая даже то, как он умудрялся в немыслимой темноте не врезаться в деревья, не спотыкаться о корни и коряги, не ранить его нежные ступни, хотя и бежал он босиком, несясь на скорости, совершенно неожиданной для него самого. Перед нашим героем предстало шоссе, которое, по воле богов и ежей, было почти что пустым, что позволило ему перескочить его не вызывая особых подозрений, если не считать того, что водитель седана, усиленно выдаваемого продавцами за «внедорожник», обругал Дронова по матери. Егор долго носился не то по холмам, не то по горам, покрытым густым лесом, точно зная, что пробежал он уже далеко не один километр, совершенно при этом не устав, что его весьма удивило. В определенный момент он выскочил на небольшую поляну и остановился, уставившись на небольшое каменное строение, стоящее по самому ее центру.