Грузовик шел медленно, неуклюже, подпрыгивая на бесконечных ухабах, и Баланову казалось, что до Центра они уже не доедут никогда. А если вдруг доедут, то вместо огромного железобетонного купола (по крайней мере, так описывали лабораторию те немногие, кому удалось на нее взглянуть), их взору предстанут древние, всеми позабытые руины с торчащими повсюду металлическими балками. Или это будет наполненный водой и затянутый ряской котлован с голосящими лягушками, беспокойными водомерками и плавающими среди металлических балок утками…
Добавить в моё избранное
41 мин, 27 сек 5109
Фамилия его была Коршун — знатная фамилия, если задуматься — но именно думать сейчас Баланову совершенно не хотелось. Он дождался, когда лысина уйдет вниз, с трудом нашел ручку — лязгнуло железом, заскрипела, отворяясь, дверь. Неловко переставляя тяжелые, словно чужие ноги, Баланов встал на подножку. Повернулся, бросил прощальный взгляд. Ну, бывай, Яник-Ярик… Руль, обмотанный синей, почерневшей от ладоней, изолентой, рукоять коробки скоростей с прозрачным набалдашником, в котором застыл красный цветок, похожий на розу. Брелок над приборной панелью крашеного зеленого металла.
Баланов потянулся, ухватил модель за голые коленки и дернул. Закачался пустой шнурок.
— Тихо тут у вас. — Баланов неопределенно мотнул головой — здесь, в гараже. И вообще тихо. Трофей спрятал в карман, чувствуя себя, по меньшей мере, мальчишкой. Гудели отбитые ноги.
— И не говорите, — собеседник вздохнул. — Все-таки четыре утра. Но и днем не слишком шумят, не думайте. Здесь у нас режим. Отбой в полдесятого. Даже сам Юлий Карлович. Это днем они гении. А ночью все по кроваткам, и баиньки.
Он переступил с ноги на ногу, словно не в силах решиться. Потом шагнул к Баланову.
— Юрий Серафимович, миленький, — заговорил Кирилл Мефодьевич едва ли не шепотом. В глазах лысоватого Коршуна зажегся странный, голодный огонек. — Вы меня простите, ради бога. — Он облизнул губы. — Вы… вы привезли?
Баланов помедлил. Нащупал пальцами гладкий пластмассовый корпус. Дурацкий брелок. Ладонь почему-то взмокла. В груди сидела непонятная заноза — будто ребенка ограбил. Глупость какая. Глупость и детство.
— Не знаю, о чем вы, — произнес Баланов. Лицо собеседника вытянулось. — Кирилл Мефодьевич, дорогой…
— Пойдемте, — сказал Коршун сухо.
Гулкие бетонные коридоры — почему-то круглые, как канализационные стоки — вели Баланова с провожатым все глубже, спускаясь с уровня на уровень, встречаясь и разбегаясь надвое и натрое — словно узлы электрической схемы. В тусклом желтом свете, процеженном сквозь потолочные решетки, монотонно гудели вентиляторы. Баланов старался дышать ртом — воздух здесь был сухой, кондиционированный, неживой совершенно. Звуки Балановских шагов усиливались в нем, набирали басы и, возвращаясь c эхом, накладывались на неровный ритмический рисунок семенящего впереди Кирилла Мефодьевича.
За полчаса хода им не встретилось ни души — здание точно вымерло. Да было ли оно когда-нибудь обитаемым? — Баланов уже сомневался. Ржавые балки, затянутая ряской поверхность воды и утки — спящие, упрятав головы под крыло. Начинается рассвет, выбеливает туман — теплым молоком, постепенно вливаемым в кофе. Тут Баланов моргнул и понял, что дремлет на ходу. Теперь он видел происходящее сквозь дымку недосыпа — болезненно яркий свет, четкие, до рези, контуры решеток. Холодноватый запах хвойного освежителя и тошнотворный — горелой изоляции. Гул шагов и мелькающая впереди фигура Коршуна — мучительно четкая, различимая до деталей.
Дорога все не кончалась.
Баланов шел и каждые несколько шагов проваливался в параллельное измерение — к уткам.
Изредка на стенах встречались плакаты, исполненные в знакомой гаражной манере. Столь же лаконично-строгие. «Стекла не бить! Штраф 2000 рублей», — гласил плакат, висящий рядом с пожарным щитком. Видимо, с этой надписью тоже никто не удосужился ознакомиться, потому что стекло было разбито, рукав залег поперек коридора — полотняная змея с оторванной головой. Баланов осторожно переступил, каждую секунду ожидая, что змея оживет и обхватит его ногу мягкими кольцами.
«Диффузионная проницаемость, сказала утка. Торсионный пеленгатор. Да-да, Юрий Серафимович, проснитесь».
И Баланов проснулся в очередной раз.
— Так… так… так… — Кирилл Мефодьевич коршуном завис над Балановым, но в отличие от пернатого хищника сделал это из благородных побуждений. — Вот сюда, Юрий Серафимович. О стеночку облокотитесь.
Баланов ошалело уставился на потолок, на забранные решетками светящиеся плафоны — и с немалым облегчением отметил, что находится отнюдь не в грузовике. Обморок, должно быть, подкосил его в одном из бесконечных коридоров, приложил к вящему ужасу Коршуна о бетонный пол.
Однако испуганным Кирилл Мефодьевич не выглядел, пребывая, скорее, в состоянии легкого душевного волнения.
— Предупредить вас забыл, — проговорил он. — Лаборатория с подозрением относится ко всем новичкам. Она их, так сказать, пробует. На зубок.
— На зубок? — Баланов осторожно тронул затылок. — Что за ерунда? Как лаборатория может пробовать? Да и я, простите, не золотой и уж точно не латунный. По личным, весьма устойчивым ощущениям.
— Я выражаюсь образно, — поспешно исправился Кирилл Мефодьевич. — Не всегда, но бывает, причем характер носит стохастический. В данном случае не удержался — люди из города в наше время большая редкость.
— И зачем же вы эту редкость запугиваете?
Баланов потянулся, ухватил модель за голые коленки и дернул. Закачался пустой шнурок.
— Тихо тут у вас. — Баланов неопределенно мотнул головой — здесь, в гараже. И вообще тихо. Трофей спрятал в карман, чувствуя себя, по меньшей мере, мальчишкой. Гудели отбитые ноги.
— И не говорите, — собеседник вздохнул. — Все-таки четыре утра. Но и днем не слишком шумят, не думайте. Здесь у нас режим. Отбой в полдесятого. Даже сам Юлий Карлович. Это днем они гении. А ночью все по кроваткам, и баиньки.
Он переступил с ноги на ногу, словно не в силах решиться. Потом шагнул к Баланову.
— Юрий Серафимович, миленький, — заговорил Кирилл Мефодьевич едва ли не шепотом. В глазах лысоватого Коршуна зажегся странный, голодный огонек. — Вы меня простите, ради бога. — Он облизнул губы. — Вы… вы привезли?
Баланов помедлил. Нащупал пальцами гладкий пластмассовый корпус. Дурацкий брелок. Ладонь почему-то взмокла. В груди сидела непонятная заноза — будто ребенка ограбил. Глупость какая. Глупость и детство.
— Не знаю, о чем вы, — произнес Баланов. Лицо собеседника вытянулось. — Кирилл Мефодьевич, дорогой…
— Пойдемте, — сказал Коршун сухо.
Гулкие бетонные коридоры — почему-то круглые, как канализационные стоки — вели Баланова с провожатым все глубже, спускаясь с уровня на уровень, встречаясь и разбегаясь надвое и натрое — словно узлы электрической схемы. В тусклом желтом свете, процеженном сквозь потолочные решетки, монотонно гудели вентиляторы. Баланов старался дышать ртом — воздух здесь был сухой, кондиционированный, неживой совершенно. Звуки Балановских шагов усиливались в нем, набирали басы и, возвращаясь c эхом, накладывались на неровный ритмический рисунок семенящего впереди Кирилла Мефодьевича.
За полчаса хода им не встретилось ни души — здание точно вымерло. Да было ли оно когда-нибудь обитаемым? — Баланов уже сомневался. Ржавые балки, затянутая ряской поверхность воды и утки — спящие, упрятав головы под крыло. Начинается рассвет, выбеливает туман — теплым молоком, постепенно вливаемым в кофе. Тут Баланов моргнул и понял, что дремлет на ходу. Теперь он видел происходящее сквозь дымку недосыпа — болезненно яркий свет, четкие, до рези, контуры решеток. Холодноватый запах хвойного освежителя и тошнотворный — горелой изоляции. Гул шагов и мелькающая впереди фигура Коршуна — мучительно четкая, различимая до деталей.
Дорога все не кончалась.
Баланов шел и каждые несколько шагов проваливался в параллельное измерение — к уткам.
Изредка на стенах встречались плакаты, исполненные в знакомой гаражной манере. Столь же лаконично-строгие. «Стекла не бить! Штраф 2000 рублей», — гласил плакат, висящий рядом с пожарным щитком. Видимо, с этой надписью тоже никто не удосужился ознакомиться, потому что стекло было разбито, рукав залег поперек коридора — полотняная змея с оторванной головой. Баланов осторожно переступил, каждую секунду ожидая, что змея оживет и обхватит его ногу мягкими кольцами.
«Диффузионная проницаемость, сказала утка. Торсионный пеленгатор. Да-да, Юрий Серафимович, проснитесь».
И Баланов проснулся в очередной раз.
— Так… так… так… — Кирилл Мефодьевич коршуном завис над Балановым, но в отличие от пернатого хищника сделал это из благородных побуждений. — Вот сюда, Юрий Серафимович. О стеночку облокотитесь.
Баланов ошалело уставился на потолок, на забранные решетками светящиеся плафоны — и с немалым облегчением отметил, что находится отнюдь не в грузовике. Обморок, должно быть, подкосил его в одном из бесконечных коридоров, приложил к вящему ужасу Коршуна о бетонный пол.
Однако испуганным Кирилл Мефодьевич не выглядел, пребывая, скорее, в состоянии легкого душевного волнения.
— Предупредить вас забыл, — проговорил он. — Лаборатория с подозрением относится ко всем новичкам. Она их, так сказать, пробует. На зубок.
— На зубок? — Баланов осторожно тронул затылок. — Что за ерунда? Как лаборатория может пробовать? Да и я, простите, не золотой и уж точно не латунный. По личным, весьма устойчивым ощущениям.
— Я выражаюсь образно, — поспешно исправился Кирилл Мефодьевич. — Не всегда, но бывает, причем характер носит стохастический. В данном случае не удержался — люди из города в наше время большая редкость.
— И зачем же вы эту редкость запугиваете?
Страница 2 из 13
