Животные

— с угрюмым видом поинтересовался Баланов. — Не боитесь потерять нас, раритетов, окончательно? В Илимске и так ходят о лаборатории нелестные слухи. Многие даже не верят в ее существование.

— Вы поднимайтесь, Юрий Серафимович, поднимайтесь, — проигнорировав вопрос, засуетился Коршун. И пока он определял, с какой стороны удобнее прийти на помощь, Баланов встал самостоятельно. — Следующий всплеск будет не скоро, дойти успеем. Тем не менее, рисковать я бы не стал.

С этими словами Кирилл Мефодьевич взял Баланова под руку, образовав с ним довольно эксцентричную пару. Затем, мягко пресекая попытки «раритета» освободиться, выбрал один из четырех коридоров и уверенно направился по плавно уходящему влево жерлу.

— Ну, хорошо, — сдался Баланов. — С вами абсолютно невозможно разговаривать. Вместо ответов на вопросы вы бросаетесь новыми загадками, а эта образность, простите, тянет на добротное сумасшествие. Мне, честно говоря, все равно, чем вы тут занимаетесь. Я здесь по другому поводу, и беспричинные обмороки несколько настораживают.

Некоторое время Коршун шел молча и как будто вновь не обратил внимания на произнесенные слова. Он хмурил брови, к чему-то прислушивался, с интересом разглядывал прикрепленные к потолку датчики, точно видел их в первый раз. Баланова датчики не интересовали, и быть, по его мнению, никакими кроме пожарных не могли. Хотя загореться за исключением их пластмассовых колпачков здесь казалось больше нечему. Плафоны в подобных местах вешались стеклянные и, как правило, при высоких температурах скучно раскалывались — в отличие от громко лопающихся лампочек. Ну а бетон трескался и крошился, абсолютно не думая гореть.

— Это не обморок, — неожиданно заговорил Кирилл Мефодьевич. — Обычный сон, необходимый любому здоровому организму. Своеобразная защитная реакция на лабораторные всплески, и пока она есть, надо только радоваться… Вот что вам, к примеру, снилось?

Баланов задумался.

— Утки, — вспомнил он. — Говорящие. И, боюсь, на редкость ученые. Странное, надо заметить, зрелище.

— С утками вам повезло, — одними губами улыбнулся Коршун. — Мне однажды приснился путь из гаража на склад. Со всеми полагающимися подробностями: нудными коридорами, дверями и прочим. Шел не меньше получаса, массу дум передумал. Вспотеть, простите за подробности, успел. Умаяться. А потом проснулся — в гараже, на полу, аккурат возле лестницы. Тело ноет, голова гудит и переваривает одну единственную мысль: до склада еще топать и топать. Поэтому знайте, Юрий Серафимович, нет ничего более гадкого, чем переделывать уже доведенную до конца работу. Особенно, когда по независящим от вас причинам она направилась прямиком под кошачий хвост.

— С этим я, к сожалению, знаком.

Баланов в очередной раз попытался высвободить руку, но Коршун отчего-то напрягся. Хватка стала почти железной, в поднятых к собеседнику глазах появилось странное выражение — смешанное с испугом нетерпение и рвущаяся наружу слепая алчность. Это длилось не больше пары секунд — мышечный спазм, судорога, пробежавшая через тело провожатого, не оставившая ни единого следа, кроме побелевших от напряжения губ.

— Вот мы и пришли, — осипшим голосом произнес он, указывая на темную нишу в стене. — Постарайтесь не шуметь, все спят.

Справа от ниши синими трафаретными буквами было выведено «Жилой блок». И Кирилл Мефодьевич, избавив Баланова от своего чересчур тесного общества, нажал на ручку утопленной в стену двери.

Утро для Баланова началось со столовой. Что-то было и раньше: непонятная суета за дверью, бодрые голоса, смех, яркий свет ламп, внимательное лицо Коршуна. Затем: кафельный пол, длинные ряды металлических раковин, снующие вокруг люди, ледяная вода и почти знакомое отражение в зеркале. Снова Коршун, свет, кафель, спины, спины, спины, лежащий на батарее резиновый сапог. Но все это смешалось в единую неаппетитную кашу, наподобие той, что Баланов с подозрением ковырял ложкой вот уже десять минут кряду. Более привлекательной каша не становилась (было «Или каша была совсем другая, однако более привлекательной она никак не становилась»): желто-зеленая субстанция, липнущая к столовым приборам (в том числе, вилке, взятой на случай, если блюдо окажется пудингом) и застывающая на глазах. Единственным верным решением казалось класть на нее кирпичи.

— Зря вы так долго над едой сидите, — раздался над головой женский голос. — Остынет, совсем есть не сможете.

Баланов поднял глаза. Напротив него, держа снаряженный завтраком поднос, стояла коротко стриженая девушка. Большие веселые глаза и внешняя хрупкость довольно странно выглядели на фоне общей массивности и бетонности Центра; среди покрытых голубым пластиком исцарапанных столов, круглых шершавых колонн, деревянных скамеек и сосредоточенно жующих физиономий. Будто пробивающийся из асфальта росток, немыслимым образом преодолевший наваленную на него тяжесть.

— А это едят?