Шизо

Света зажмурилась, опустила взор в пол, прикрылась рукой на секунду. Увидела, что правой кедой стоит в буром месиве, к тому же липком. Густом, очень густом месиве. Им же перепачкались простыни — беспорядочно смятые. Подняла глаза…

Сначала посмотрела на брата. Он прижимался к стенке и смотрел в центр кровати, на лице, наверное, отразилось то, что назвали бы ужасом. Что это значило?! Нет, пожалуйста… Потом поняла…

Бледное тело, голова откинулась назад, грудная клетка аккуратно вскрыта, не разодрана в клочья. Разрез шёл вертикально — почти от горла и до желудка. Кровь загустела, как варенье из чёрной смородины. Её не ручьи — реки, а там где солнечное сплетение набралось целое озеро. У девушки разрез краснел на боку, от печени и выше…

Челюсти онемели, и не было сил, чтобы закричать, но очень хотелось…

Он не помнил, как принял решение — поспать перед предстоявшей новогодней ночью. Разбудил его очередной популярный трек на мобиле (кстати, пора заменить — вроде устарел уже), который буквально вгрызся в виски, охваченные болью, накатывающей удушающей волною, так что глазные яблоки пульсировали. В мозгу стоял образ — миксер, взбалтывающий разжиженное содержимое вскрытой черепной коробки, нос на миг уловил резкий запах палёной, отсыревшей деревяшки, ушедший сразу, как только он попробовал втянуть поглубже…

Звонил Тоша.

Андрей, мы уже у твоего дома! Давай выбегай!

Да… да… хорошо…

— Ты чё там дрочишь что ли?!… Голос такой, будто кончишь прямо счас без пяти секунд!…

Я?… Нет…

— Бля, мужик, ты там «спидами» раньше срока закидался?!… Кончай дурить — две минуты и внизу! Ждём!

Тоша дал отбой, а он сидел ещё целую минуту, не понимая, что же случилось?! Может, правда закидался и не черта не помнит поэтому?!… Нет, но ощущение такое, будто ударили по голове, выбив воспоминания последних часов. И оставшиеся пустоты заполнили звенящим шумом — тревогой схожей с той, когда на станции Обухово опаздываешь на электричку, бежишь по мосту к третьей платформе, а потом оказывается, что твоя стоит на пятой, — ты на неё едва успеваешь, и тревога твоя встаёт комом в горле…

Он начал надевать ботинки и вдруг замер. А где родители?!…

Так-так…

Он усмехнулся. Странно, что вообще мысль о людях, которые давно ограничились поверхностным общением с сыном на уровне односложных предложений — привет, как успехи? вот деньги на расходы, — пришла именно сейчас, когда пальцы неуклюже работали над завязыванием шнурка на левом ботинке. Отупение и отсутствие всяких мыслей владело им обычно при затягивании узлов, застёгивании кнопок и молний, просовывании конечностей в рукава… а тут…

Папа и мама. Раздельный бизнес. Хе-хе. Турфирма и сеть магазинов одежды. Образ мамы — сидит перед зеркалом, на лице голубой крем — маска из водорослей, халат махровый и розовый, волосы стянуты полотенцем, жирно чавкают ладони — другим кремом, для рук. Почему именно этот образ вспомнился?

… Папа, — стоит в трусах, и как это называется — сорочке, роется в стенном шкафу в поисках нужного костюма — там десятка два, а галстуков в три раза больше. Большой, медведеобразный мужчина, в гольфах до колен, волосатыми плечами и приличным отвисшим пузом…

На образы наслоилось что-то ещё — он не мог рассмотреть. Это мелькало, как двадцать пятый кадр — разглядеть не разглядишь, но след в сознании оставляло. Очень неприятный след, ужаса исподволь, намного ближе, чем думаешь. Ощущение, похожее на тайну (ужасную?… ) о значении которой знают многие, но тебе не говорят, и от этого тяжко…

Опять мобила. Орала нетерпеливо, отвратительно. А-а, дрянь!… Даже барабанные перепонки пульсировали. Не буду отвечать!

Он посмотрел в зеркало, показал отражению язык — с шести лет вошло в привычку. Поправил меховой воротник, натянул на уши фиолетовую шапку, заставил себя приосаниться — должно поднять настроение. Праздничное настроение, — добавил он про себя. Всунул ключ. Перед тем как провернул, коснувшись первой системой бороздок сложного механизма полного ухищрений — кинул взгляд на родительскую спальню… Ладонь покоилась на клавише выключателя. Входная дверь была приоткрыта, с площадки струилась в прихожую полоса дневного света. Щелчок. Голубая искра вспыхнула под пальцами, прихожая погрузилась в полутьму — и снова — образ… Он уже был…

… Звук миксера. Под рукой ощущалось что-то липкое, холодное и округлое. Звук подстать. Он взбивал не сливочный крем — это точно, насадка проворачивалась туго, ревела, как мотор на морозе, а иногда вроде даже наскакивала на что-то ещё более твёрдое — и тогда рука содрогалась до локтя. Перед глазами возникла стена в брызгах тёмно-красного. Потом взгляд ушёл книзу. Липкое под рукой — это кровь, холодное — кожа, округлое — голова. Миксер взбивал серо-жёлтое, густое и волокнистое… На левой ладони чёрная прядь волос — упрямо налипла и не соскакивала. Знакомые волосы.