Холодно. Безумно холодно. Кофе не спасает. Похоже, мне не согреться уже никогда. А еще я начала бояться темноты…
Добавить в моё избранное
44 мин, 25 сек 17471
Темнота рождает чудовищ. Складки одежды на спинке кресла оживают мохнатым оборотнем, пуговицы глаз его алчно сверкают. Шторы шевелятся сонмищем летучих мышей. Лунная дорожка выгибается горбом, сплетаясь в стремительный хищный силуэт призрачной волчицы…
Плевать на оборотня: ему лениво покидать уютное кресло. Он шевелится, зевает во всю свою медвежью пасть, но и только.
Чихать на летучих мышей — дальше штор ни одна не забирается. Скалят свои дьявольские морды, пищат благим матом, но сидят, паразиты, как приклеенные.
Волк же совсем другое дело. Ходит бесконечной спиралью вокруг, ходит, ходит… и каждую ночь он все ближе и ближе. Однажды зверь вспрыгнет на подоконник и шагнет на мягких лапах ко мне…
Началось же все, смех вспомнить, с детской песочницы.
Две пигалицы годиков трех, я и Алинка. Родители наградили нас абсолютно разной внешностью. Бледное чернявое не пойми что с крысиными хвостиками и златокудрая румяная синеглазая красавица с бровями вразлет, белою кожей и губками в стиле «лепестки-алой-розы». Воспитатели просто млели подле этого «ангелочка».
Уже не помню, что мы с Алинкою не поделили в той песочнице. Совочек, ведерко или сам песок. Неважно. Сначала пыхтели, обзывая друг друга, а потом Алинка вдруг отпрыгнула от меня. С треском разодрала подол своего импортного, «королевского», платья. (До сих пор, как в замедленном кино, четко помню каждое ее движение! Прыжок назад, ангельская улыбка, руки на подоле, одна рука — вверх, другая — вниз, треск раздираемой ткани… )
Алина упала на спину и начала орать. Орала оглушительно: сбежались все.
— Она, она! Толкнула! Порвала! Ударила! А-а-а!
Сколько я ни кричала, сколько ни доказывала, что платье Алинка разорвала сама, что я ее не трогала и не толкала, мне не поверили. Алинку утешили, меня наказали.
Как наказывали в наших замечательных детсадах 90-х годов прошлого века? Изобретательно и с умом.
Велели снять юбку и трусики. Встать в угол беседки. И там стоять в таком виде до самого вечера.
Юбку я сняла не сама, сразу говорю. Юбка им досталась кровью. Заведующая потеряла изрядный клок волос, а воспитательницу, жирную визгливую тетку, я укусила. Впилась со всей дури в ее дебелую руку и повисла. Меня били по голове, пытаясь оттащить, но я лишь упрямо сжимала челюсти. До дрожи, до судорог, до отвратного хруста и потери пульса. Отодрали меня с громадным трудом… и с куском чужой плоти в зубах.
Помнится, я его сразу выплюнула. Мерзкий, солоноватый, теплый, дрожащий, тошнотворный кусок. Кажется, потом меня вырвало.
Вечером заведующая, глядя стеклянными глазами вбок и на асфальт, заявила папе, что «не имеет далее возможности предоставлять Анастасии Великановой место в детском дошкольном учреждении номер шесть города N** по причине полной и безнадежной необузданности этой самой Анастасии Великановой».
Мой папа прошел Афган и Чечню, такие дела. Он сразу все понял. Присел передо мной на корточки, взял за плечи и серьезно спросил:
— Ты хочешь ходить в этот садик?
Его интересовало мое мнение. Только мое!
— Нет!— не задумываясь, выпалила я.
— Понял. Пойдем.
Мои пальчики утонули в тепле его широкой, надежной ладони. Нахлынуло счастьем и горделивой радостью: это мой папа, самый лучший папа на свете! Вот вам всем!
— Алиночке платье заменить надо бы, — заблеяла заведующая. — Ваша дурно воспитанная девочка…
Я поймала взглядом ее бегающие глазки, — честное слово, не нарочно! Случайно вышло. И заведующая мгновенно заткнулась, будто рубильником кто щелкнул. Помню ее глаза до сих пор. Эти вылезшие из орбит буркала невозможно забыть! Папа вежливо подождал продолжения, но продолжения не последовало. Тогда он пожал плечами, вскинул меня на плечо (я завизжала от восторга!) и пошел к воротам.
Говорят, будто заведующую в тот же самый день увезла скорая. Не знаю. Ничего не знаю о ее судьбе.
Кроме того, что у нас ее больше никто никогда не видел.
Надеюсь, она жива…
Нельзя без конца перебирать детские обидушки. Надо взрослеть, надо прощать и все такое. Я и простила бы, но…
Но Алинка жила в нашем дворе. Долгих одиннадцать лет, пока ее раскрутившиеся к середине двухтысячных предки не разорились наконец на новую квартиру в престижном, «лишенном-всякого-немытого-быдла» районе. Двор с тихой радостью наблюдал, как«святое» семейство в страшной спешке грузит машину, торопясь скорее свалить из нищебродского гетто в прикупленный на ворованные бабки коммунальный рай.
Скатертью дорога.
Я первая по ним не заплакала.
Папе со мной пришлось нелегко. Жена и старшие сыновья остались в Грозном. Это теперь мне известно, что папа потерял там всю семью, а меня, зареванную и завшивевшую, подобрал на улице раздолбанного артиллерией города. Папина младшая дочь была моего примерно возраста.
Плевать на оборотня: ему лениво покидать уютное кресло. Он шевелится, зевает во всю свою медвежью пасть, но и только.
Чихать на летучих мышей — дальше штор ни одна не забирается. Скалят свои дьявольские морды, пищат благим матом, но сидят, паразиты, как приклеенные.
Волк же совсем другое дело. Ходит бесконечной спиралью вокруг, ходит, ходит… и каждую ночь он все ближе и ближе. Однажды зверь вспрыгнет на подоконник и шагнет на мягких лапах ко мне…
Началось же все, смех вспомнить, с детской песочницы.
Две пигалицы годиков трех, я и Алинка. Родители наградили нас абсолютно разной внешностью. Бледное чернявое не пойми что с крысиными хвостиками и златокудрая румяная синеглазая красавица с бровями вразлет, белою кожей и губками в стиле «лепестки-алой-розы». Воспитатели просто млели подле этого «ангелочка».
Уже не помню, что мы с Алинкою не поделили в той песочнице. Совочек, ведерко или сам песок. Неважно. Сначала пыхтели, обзывая друг друга, а потом Алинка вдруг отпрыгнула от меня. С треском разодрала подол своего импортного, «королевского», платья. (До сих пор, как в замедленном кино, четко помню каждое ее движение! Прыжок назад, ангельская улыбка, руки на подоле, одна рука — вверх, другая — вниз, треск раздираемой ткани… )
Алина упала на спину и начала орать. Орала оглушительно: сбежались все.
— Она, она! Толкнула! Порвала! Ударила! А-а-а!
Сколько я ни кричала, сколько ни доказывала, что платье Алинка разорвала сама, что я ее не трогала и не толкала, мне не поверили. Алинку утешили, меня наказали.
Как наказывали в наших замечательных детсадах 90-х годов прошлого века? Изобретательно и с умом.
Велели снять юбку и трусики. Встать в угол беседки. И там стоять в таком виде до самого вечера.
Юбку я сняла не сама, сразу говорю. Юбка им досталась кровью. Заведующая потеряла изрядный клок волос, а воспитательницу, жирную визгливую тетку, я укусила. Впилась со всей дури в ее дебелую руку и повисла. Меня били по голове, пытаясь оттащить, но я лишь упрямо сжимала челюсти. До дрожи, до судорог, до отвратного хруста и потери пульса. Отодрали меня с громадным трудом… и с куском чужой плоти в зубах.
Помнится, я его сразу выплюнула. Мерзкий, солоноватый, теплый, дрожащий, тошнотворный кусок. Кажется, потом меня вырвало.
Вечером заведующая, глядя стеклянными глазами вбок и на асфальт, заявила папе, что «не имеет далее возможности предоставлять Анастасии Великановой место в детском дошкольном учреждении номер шесть города N** по причине полной и безнадежной необузданности этой самой Анастасии Великановой».
Мой папа прошел Афган и Чечню, такие дела. Он сразу все понял. Присел передо мной на корточки, взял за плечи и серьезно спросил:
— Ты хочешь ходить в этот садик?
Его интересовало мое мнение. Только мое!
— Нет!— не задумываясь, выпалила я.
— Понял. Пойдем.
Мои пальчики утонули в тепле его широкой, надежной ладони. Нахлынуло счастьем и горделивой радостью: это мой папа, самый лучший папа на свете! Вот вам всем!
— Алиночке платье заменить надо бы, — заблеяла заведующая. — Ваша дурно воспитанная девочка…
Я поймала взглядом ее бегающие глазки, — честное слово, не нарочно! Случайно вышло. И заведующая мгновенно заткнулась, будто рубильником кто щелкнул. Помню ее глаза до сих пор. Эти вылезшие из орбит буркала невозможно забыть! Папа вежливо подождал продолжения, но продолжения не последовало. Тогда он пожал плечами, вскинул меня на плечо (я завизжала от восторга!) и пошел к воротам.
Говорят, будто заведующую в тот же самый день увезла скорая. Не знаю. Ничего не знаю о ее судьбе.
Кроме того, что у нас ее больше никто никогда не видел.
Надеюсь, она жива…
Нельзя без конца перебирать детские обидушки. Надо взрослеть, надо прощать и все такое. Я и простила бы, но…
Но Алинка жила в нашем дворе. Долгих одиннадцать лет, пока ее раскрутившиеся к середине двухтысячных предки не разорились наконец на новую квартиру в престижном, «лишенном-всякого-немытого-быдла» районе. Двор с тихой радостью наблюдал, как«святое» семейство в страшной спешке грузит машину, торопясь скорее свалить из нищебродского гетто в прикупленный на ворованные бабки коммунальный рай.
Скатертью дорога.
Я первая по ним не заплакала.
Папе со мной пришлось нелегко. Жена и старшие сыновья остались в Грозном. Это теперь мне известно, что папа потерял там всю семью, а меня, зареванную и завшивевшую, подобрал на улице раздолбанного артиллерией города. Папина младшая дочь была моего примерно возраста.
Страница 1 из 13
