Холодно. Безумно холодно. Кофе не спасает. Похоже, мне не согреться уже никогда. А еще я начала бояться темноты…
Добавить в моё избранное
44 мин, 25 сек 17472
Ее имя и документы перешли ко мне. Но, знаете, плевать! Андрей Иванович Великанов — мой отец. Точка. Не нравится, так удавитесь.
Ему хватило со мной заботы. Трехлетнего человечка не оставишь одного дома. Нанимать няню — об этом не могло быть и речи. Папа поступал проще: брал меня с собой. Работал он, «мастер-золотые-руки», в сервисе на станции техобслуживания. Станция и гараж стали мне родным домом на долгое время. И до сих пор запахи бензина, тосола и автомобильных шин ассоциируются у меня с папой и безопасностью…
В «тихом городке» мы тоже бывали вместе. Говорят, нельзя ребенка до двенадцати лет к могилам привозить, но поначалу не с кем было оставить, а потом кладбище стало вроде отдельной комнаты в нашем семейном доме. Болью нашей, одной на двоих, роднившей обоих крепче кровных уз.
Фотографий не осталось. Все погибло в единой вспышке, разнесшей жилой дом на одной из улиц Грозного. Папа привез урны с прахом в родной город, на кладбище, где лежали папины предки. Поставил камень, один на всех.
Великанова Жовхар Руслановна, 1960-1995. Великанов Анзор Андреевич, 1981-1995. Великанов Андрей Андреевич 1989-1995.
Великанова Анастасия Андреевна, 1993-1995. Этой надписи не было, потому что была я. Не знаю, что думал папа, когда смотрел на семейный камень. Жгла ему душу память о погибшей дочери, безымянно лежавшей там, вместе с остальными? Наверное, жгла. Но папа ничем этого не показывал. Даже будучи пьяным в драбадан, держал язык на замке. Он для себя давно решил, давно выбрал. И смирился с последствиями своего выбора.
К слову, кладбища я никогда не боялась. Как могут мертвые причинить кому-либо зло? Все зло в нашем мире — от живых, однозначно.
Лет до десяти я вообще не задумывалась о смерти, принимала как нечто само собой разумеющееся кладбищенский пейзаж. Люди сначала живут, потом умирают, после чего их хоронят, а через год на осевшем холмике ставят памятный камень, к которому можно придти и поговорить с ним, как с живым. Неважно, что папа молчал, что с ним за компанию молчала и я. Молчание — это тоже разговор.
Я рано научилась читать, и для меня большим удовольствием стало разбирать памятные надписи. На камнях и плитах ставили под фамилией и именем не только даты, иногда выбивали стихи или короткие строчки, обязательна была фотография, спрятанная в рамочку или выгравированная прямо на камне. Странно и удивительно было смотреть в лица тем, кто умер задолго до моего рождения…
Много было древних, заброшенных могил, с истертыми надписями и покосившимися крестами. Тугие свечи заполонившей все и вся гигантской широколистной амброзии воинственно торчали над проржавевшей оградой, упирая макушки едва ли не в небо.
Вот из такой же заросли, и бросилась на меня однажды здоровущая змея. Я едва успела заметить тугую ленту, метящую в лицо. Кто хранил меня, кто помог отпрыгнуть вверх и в сторону, на раздолбанную кладбищенскую дорогу? Потом я измерила шагами расстояние того прыжка. Надо ли говорить, что повторить его я не сумела ни разу?
Змея промахнулась с укусом, шлепнулась в пыль. Свернулась, шипя. Я четко, как на картинке, увидела ее глаза, узкий вертикальный зрачок, сизый язык, трепетавший в жарком воздухе. Может, секунду мы смотрели друг другу в глаза, может, меньше. А показалось — вечность.
Змея вдруг клюнула головой в землю, начала безумно извиваться, выкручиваться и скручиваться, мотать башкой, как будто кто поджаривал ее на невидимом внутреннем вертеле. Я стояла неподвижно, и не было сил не то, что крикнуть, — вдохнуть поглубже, настолько крепко запеленал меня страх.
К счастью, появился папа. Он давно уже меня искал, оказывается. Увидел змею и без промедления, одним ударом ботинка, вбил ее голову в землю.
— Ишь ты, гадина, — сказал с удивлением. — Здоровая… Ты как, Настенок? Цела?
— Папа!— всхлипнула я, бросилась к нему и разревелась как памперсная малышня.
И вдруг увидела, как шевелится проклятая амброзия, как снуют в ней маленькие черные тени.
— Там змеята! Папа, там змеята!
— Пошли отсюда.
Папа крепко взял меня за руку и повел к «нашей» могиле. Мы долго сидели на лавочке, я рыдала, папа держал мою руку в своей. Молчал. Его молчаливое присутствие согревало и успокаивало, рождало где-то в глубине особое, жаркое тепло.
— Пап, — сказала я, утираясь, — это, наверное, гробовая змея была, да?
— Гадюка обыкновенная, — хмыкнул он. — Только здоровая. Берегись. Гадюк здесь много.
— Они смертельные?
— Как сказать. От укуса не умрешь, ты уже большая девочка, да и я кое-что в змеях соображаю, первую помощь оказать смогу. Но мало тебе не покажется, Настенок. Надеюсь, на практике проверять не будешь.
Я обещала, что не буду. А сама думала, что змея, наверное, охраняла свое гнездо. Не знаю, заботятся ли змеи о своем потомстве. Они же, по идее, холоднокровные.
Ему хватило со мной заботы. Трехлетнего человечка не оставишь одного дома. Нанимать няню — об этом не могло быть и речи. Папа поступал проще: брал меня с собой. Работал он, «мастер-золотые-руки», в сервисе на станции техобслуживания. Станция и гараж стали мне родным домом на долгое время. И до сих пор запахи бензина, тосола и автомобильных шин ассоциируются у меня с папой и безопасностью…
В «тихом городке» мы тоже бывали вместе. Говорят, нельзя ребенка до двенадцати лет к могилам привозить, но поначалу не с кем было оставить, а потом кладбище стало вроде отдельной комнаты в нашем семейном доме. Болью нашей, одной на двоих, роднившей обоих крепче кровных уз.
Фотографий не осталось. Все погибло в единой вспышке, разнесшей жилой дом на одной из улиц Грозного. Папа привез урны с прахом в родной город, на кладбище, где лежали папины предки. Поставил камень, один на всех.
Великанова Жовхар Руслановна, 1960-1995. Великанов Анзор Андреевич, 1981-1995. Великанов Андрей Андреевич 1989-1995.
Великанова Анастасия Андреевна, 1993-1995. Этой надписи не было, потому что была я. Не знаю, что думал папа, когда смотрел на семейный камень. Жгла ему душу память о погибшей дочери, безымянно лежавшей там, вместе с остальными? Наверное, жгла. Но папа ничем этого не показывал. Даже будучи пьяным в драбадан, держал язык на замке. Он для себя давно решил, давно выбрал. И смирился с последствиями своего выбора.
К слову, кладбища я никогда не боялась. Как могут мертвые причинить кому-либо зло? Все зло в нашем мире — от живых, однозначно.
Лет до десяти я вообще не задумывалась о смерти, принимала как нечто само собой разумеющееся кладбищенский пейзаж. Люди сначала живут, потом умирают, после чего их хоронят, а через год на осевшем холмике ставят памятный камень, к которому можно придти и поговорить с ним, как с живым. Неважно, что папа молчал, что с ним за компанию молчала и я. Молчание — это тоже разговор.
Я рано научилась читать, и для меня большим удовольствием стало разбирать памятные надписи. На камнях и плитах ставили под фамилией и именем не только даты, иногда выбивали стихи или короткие строчки, обязательна была фотография, спрятанная в рамочку или выгравированная прямо на камне. Странно и удивительно было смотреть в лица тем, кто умер задолго до моего рождения…
Много было древних, заброшенных могил, с истертыми надписями и покосившимися крестами. Тугие свечи заполонившей все и вся гигантской широколистной амброзии воинственно торчали над проржавевшей оградой, упирая макушки едва ли не в небо.
Вот из такой же заросли, и бросилась на меня однажды здоровущая змея. Я едва успела заметить тугую ленту, метящую в лицо. Кто хранил меня, кто помог отпрыгнуть вверх и в сторону, на раздолбанную кладбищенскую дорогу? Потом я измерила шагами расстояние того прыжка. Надо ли говорить, что повторить его я не сумела ни разу?
Змея промахнулась с укусом, шлепнулась в пыль. Свернулась, шипя. Я четко, как на картинке, увидела ее глаза, узкий вертикальный зрачок, сизый язык, трепетавший в жарком воздухе. Может, секунду мы смотрели друг другу в глаза, может, меньше. А показалось — вечность.
Змея вдруг клюнула головой в землю, начала безумно извиваться, выкручиваться и скручиваться, мотать башкой, как будто кто поджаривал ее на невидимом внутреннем вертеле. Я стояла неподвижно, и не было сил не то, что крикнуть, — вдохнуть поглубже, настолько крепко запеленал меня страх.
К счастью, появился папа. Он давно уже меня искал, оказывается. Увидел змею и без промедления, одним ударом ботинка, вбил ее голову в землю.
— Ишь ты, гадина, — сказал с удивлением. — Здоровая… Ты как, Настенок? Цела?
— Папа!— всхлипнула я, бросилась к нему и разревелась как памперсная малышня.
И вдруг увидела, как шевелится проклятая амброзия, как снуют в ней маленькие черные тени.
— Там змеята! Папа, там змеята!
— Пошли отсюда.
Папа крепко взял меня за руку и повел к «нашей» могиле. Мы долго сидели на лавочке, я рыдала, папа держал мою руку в своей. Молчал. Его молчаливое присутствие согревало и успокаивало, рождало где-то в глубине особое, жаркое тепло.
— Пап, — сказала я, утираясь, — это, наверное, гробовая змея была, да?
— Гадюка обыкновенная, — хмыкнул он. — Только здоровая. Берегись. Гадюк здесь много.
— Они смертельные?
— Как сказать. От укуса не умрешь, ты уже большая девочка, да и я кое-что в змеях соображаю, первую помощь оказать смогу. Но мало тебе не покажется, Настенок. Надеюсь, на практике проверять не будешь.
Я обещала, что не буду. А сама думала, что змея, наверное, охраняла свое гнездо. Не знаю, заботятся ли змеи о своем потомстве. Они же, по идее, холоднокровные.
Страница 2 из 13
