Холодно. Безумно холодно. Кофе не спасает. Похоже, мне не согреться уже никогда. А еще я начала бояться темноты…
Добавить в моё избранное
44 мин, 25 сек 17473
Может быть, некоторые отдельные змеи заботятся? Вот и эта посчитала, что я покушаюсь на ее детей. Дура, нужны мне были ее змееныши!
— Пап… А почему у мамы такое странное имя? У других вокруг обычные имена, как у всех. А у нашей мамы — Жовхар. Что оно значит?
К тому времени наш класс повально увлекся толкованиями имен; я нашла значение своего имени — Анастасия значит «Воскресшая», а, к примеру, Алина была — «Чужая». Папино же имя, Андрей, означало «мужественный, храбрый», и оно как нельзя лучше подходило к нему.
— Жовхар значит «жемчуг», — ответил папа, и замолчал. Молчал долго, потом выдавил из себя мучительное, — Я звал ее Жемчужинкой. Она такая была. Маленькая, уютная, красивая…
Сказал и замолчал снова. Смотрел на могильный камень, глаза блестели. Я придвинулась ближе, подлезла под руку. Папа обнял меня, подул на макушку.
— Эх, Настюшка, два твоих ушка, — вздохнул он. — Мы тебя по моей бабуле назвали, ты в нее уродилась, беленькая да рыженькая. Мальчишки же в материну породу пошли, два разбойника…
— Пап, — удивилась я. — Какая я тебе рыжая! Ты что?
Он вздрогнул, стиснул зубы, но не отвел взгляда.
— Ты потом потемнела, — сказал резко, как отрезал. — С детьми часто так. Сто раз переменятся, пока вырастут.
Папа смотрел прямо, жестко. Между нами словно натянулась до предела и грозно зазвенела, дрожа, смертельная струна. По спине хлынуло холодом. Змея, а теперь еще и это. Многовато для одного дня. Я поежилась и не стала расспрашивать дальше.
Алинка, как я уже говорила, жила в нашем дворе, и спасения от нее не было. После начальной школы, которую помню смутно, мы попали в один класс. Пятый-шестой классы опять-таки, помню смутно. А вот с конца седьмого наша с Алиночкой взаимная любовь обострилась до предела.
Помните, была одно время популярной такая шутливая бумажка, свод правил поведения на рабочем месте, из пятнадцати пунктов. Первый пункт гласил: «Шеф всегда прав». Дальше шли тринадцать пунктов с вариациями типа: «Шеф не орет, шеф повышает голос»… «Шеф не опаздывает, шеф задерживается»: И так далее. Последний, пятнадцатый пункт, закольцовывал программу: «если шеф неправ, читай с начала».
Из середины списка особо подчеркивалось следующее утверждение: «Если хочешь жить и работать спокойно, не опережай шефа в развитии». Так вот, если заменить абстрактного «шефа» на конкретную Алину, выходило ровно все то же самое.
К несчастью для Алины, в развитии я ее опережала и опережала сильно. Мне, без дураков, нравилось учиться, по-настоящему нравилось. Не сидеть на коленях у парней, не курить всякую фигню, не насасываться пивом, не развлекаться по ночным клубам, а именно учиться. Учить себя. Постигать неизвестное…
Иногда накрывало злом, не без этого. Ну почему? Ноль ведь человек, ноль без палочки, кто она есть без денег своих предков? Так, смазливенькая дурочка. А все при ней и все у нее. Красивая одежда, золотые побрякушки, миллион возможностей провести вечер где угодно, с кем угодно и как угодно, пятерки в дневник сами собой прыгают, поклонников — да весь, кроме меня, класс.
Примерно в то время, в восьмом классе, я прочитала одну книжку… Там говорилось о нашем отдаленном будущем. О том, что человечество разделится на два несовместимых между собою биологических вида. Одни, элои, будут вести праздную, полную удовольствий, жизнь на поверхности планеты. Другие, морлоки, будут пахать в подземных шахтах и заводах, а в безлунные ночи жрать мясо тех элоев, как бы в награду за свой беспросветный каторжный труд на благо верхней элиты. Элои, кстати, были вегетарианцами, мясо им по любому не катило.
Но если Алинка — элой, то кто же тогда я? Плебс, чернь, быдло, голодранка, нищебродка, прошмандовка, бл*ь, причем почему-то бесхвостая, короче, полный набор, кроме морлочьей силы и морлочьего же права жрать мясо.
Накатывало иногда. Бешено, до дрожи в коленках, до тошноты и темноты в голове. Хотелось влепить между этих голубеньких ангельских глазок, проломить череп, выдернуть мозг и с наслаждением размазать его по стенке. Но сразу же вспыхивали в памяти заведующая детсадом и змея, причем не столько заведующая, сколько именно змея. Как она извивается, корчится, выпучивает свои отвратительные гляделки. Гадкое зрелище. Но срабатывало железно. Злоба отступала, успокаивалась, вздрагивая внутри, и Алинка, не понимая, по какому краю только что прошла, праздновала победу над этой тупой Великановой.
Но день придет, я чувствовала это, знала. Тем и жила.
На четырнадцатилетие папа подарил мне сережки. Маленькие золотые сережки с циркониевым камушком.
Кто из девчат когда-нибудь учился в классе, где у всех есть золотые сережки, да еще и не по одному комплекту, тот меня поймет. У меня вообще сережек не было никогда. Никаких. Папе сказать я стеснялась. Да и… мы же с папой не элои.
— Пап… А почему у мамы такое странное имя? У других вокруг обычные имена, как у всех. А у нашей мамы — Жовхар. Что оно значит?
К тому времени наш класс повально увлекся толкованиями имен; я нашла значение своего имени — Анастасия значит «Воскресшая», а, к примеру, Алина была — «Чужая». Папино же имя, Андрей, означало «мужественный, храбрый», и оно как нельзя лучше подходило к нему.
— Жовхар значит «жемчуг», — ответил папа, и замолчал. Молчал долго, потом выдавил из себя мучительное, — Я звал ее Жемчужинкой. Она такая была. Маленькая, уютная, красивая…
Сказал и замолчал снова. Смотрел на могильный камень, глаза блестели. Я придвинулась ближе, подлезла под руку. Папа обнял меня, подул на макушку.
— Эх, Настюшка, два твоих ушка, — вздохнул он. — Мы тебя по моей бабуле назвали, ты в нее уродилась, беленькая да рыженькая. Мальчишки же в материну породу пошли, два разбойника…
— Пап, — удивилась я. — Какая я тебе рыжая! Ты что?
Он вздрогнул, стиснул зубы, но не отвел взгляда.
— Ты потом потемнела, — сказал резко, как отрезал. — С детьми часто так. Сто раз переменятся, пока вырастут.
Папа смотрел прямо, жестко. Между нами словно натянулась до предела и грозно зазвенела, дрожа, смертельная струна. По спине хлынуло холодом. Змея, а теперь еще и это. Многовато для одного дня. Я поежилась и не стала расспрашивать дальше.
Алинка, как я уже говорила, жила в нашем дворе, и спасения от нее не было. После начальной школы, которую помню смутно, мы попали в один класс. Пятый-шестой классы опять-таки, помню смутно. А вот с конца седьмого наша с Алиночкой взаимная любовь обострилась до предела.
Помните, была одно время популярной такая шутливая бумажка, свод правил поведения на рабочем месте, из пятнадцати пунктов. Первый пункт гласил: «Шеф всегда прав». Дальше шли тринадцать пунктов с вариациями типа: «Шеф не орет, шеф повышает голос»… «Шеф не опаздывает, шеф задерживается»: И так далее. Последний, пятнадцатый пункт, закольцовывал программу: «если шеф неправ, читай с начала».
Из середины списка особо подчеркивалось следующее утверждение: «Если хочешь жить и работать спокойно, не опережай шефа в развитии». Так вот, если заменить абстрактного «шефа» на конкретную Алину, выходило ровно все то же самое.
К несчастью для Алины, в развитии я ее опережала и опережала сильно. Мне, без дураков, нравилось учиться, по-настоящему нравилось. Не сидеть на коленях у парней, не курить всякую фигню, не насасываться пивом, не развлекаться по ночным клубам, а именно учиться. Учить себя. Постигать неизвестное…
Иногда накрывало злом, не без этого. Ну почему? Ноль ведь человек, ноль без палочки, кто она есть без денег своих предков? Так, смазливенькая дурочка. А все при ней и все у нее. Красивая одежда, золотые побрякушки, миллион возможностей провести вечер где угодно, с кем угодно и как угодно, пятерки в дневник сами собой прыгают, поклонников — да весь, кроме меня, класс.
Примерно в то время, в восьмом классе, я прочитала одну книжку… Там говорилось о нашем отдаленном будущем. О том, что человечество разделится на два несовместимых между собою биологических вида. Одни, элои, будут вести праздную, полную удовольствий, жизнь на поверхности планеты. Другие, морлоки, будут пахать в подземных шахтах и заводах, а в безлунные ночи жрать мясо тех элоев, как бы в награду за свой беспросветный каторжный труд на благо верхней элиты. Элои, кстати, были вегетарианцами, мясо им по любому не катило.
Но если Алинка — элой, то кто же тогда я? Плебс, чернь, быдло, голодранка, нищебродка, прошмандовка, бл*ь, причем почему-то бесхвостая, короче, полный набор, кроме морлочьей силы и морлочьего же права жрать мясо.
Накатывало иногда. Бешено, до дрожи в коленках, до тошноты и темноты в голове. Хотелось влепить между этих голубеньких ангельских глазок, проломить череп, выдернуть мозг и с наслаждением размазать его по стенке. Но сразу же вспыхивали в памяти заведующая детсадом и змея, причем не столько заведующая, сколько именно змея. Как она извивается, корчится, выпучивает свои отвратительные гляделки. Гадкое зрелище. Но срабатывало железно. Злоба отступала, успокаивалась, вздрагивая внутри, и Алинка, не понимая, по какому краю только что прошла, праздновала победу над этой тупой Великановой.
Но день придет, я чувствовала это, знала. Тем и жила.
На четырнадцатилетие папа подарил мне сережки. Маленькие золотые сережки с циркониевым камушком.
Кто из девчат когда-нибудь учился в классе, где у всех есть золотые сережки, да еще и не по одному комплекту, тот меня поймет. У меня вообще сережек не было никогда. Никаких. Папе сказать я стеснялась. Да и… мы же с папой не элои.
Страница 3 из 13
