Холодно. Безумно холодно. Кофе не спасает. Похоже, мне не согреться уже никогда. А еще я начала бояться темноты…
Добавить в моё избранное
44 мин, 25 сек 17474
Иной раз поджимало так, что на хлеб с молоком едва хватало, что уже там о золотых украшениях говорить.
Папа последний год начал пить, просто кошмар. Давило военное прошлое, давил Грозный, отнявший семью, давила жизнь с ее продажной несправедливостью. Я понимала папу, жалела его. Но он пил, и этим было сказано все.
Недавно и я нашла себе дело: разносить газеты. Приходилось ездить в другой район, таскать тяжелую тележку на колесиках, ну, справлялась потихоньку. Главный упор был на учебу. Выучусь, поступлю в вуз, приобрету профессию, стану зарабатывать; пробьемся. Если бы папа еще так не пил… эх, мечты, мечты.
И вот мой папа подарил мне сережки. Тебе, сказал. Нехорошо, когда девчонка без сережек, сказал. Носи.
Уши я проколола себе сама. Что там сложного… игла, спирт, изрядно разбавленный водой… Кстати, любимый папин национальный спорт: притащить трехлитровую бутыль со спиртом, где брал только. И цедить, потихоньку разбавляя водой. Объем тот же, состав другой. На входе це-два аш-пять о-аш, через пару недель на выходе — чистейшая аш-два-о…
Уши зажили быстро, буквально за пару дней. Но долго радоваться новеньким сережкам не пришлось.
Началось все на математике.
Душный класс, согнутые над тетрадями спины. Несравненная Алина отвечает урок. Неуверенно чертит на доске график. И обзывает его параболой.
— Умничка, Алиночка, пять, — хвалит математичка, Тамара Игнатьевна, известная в ученических кругах как Томка-стакан.
Бог знает почему «стакан», Тамару Игнатьевну пьяной никто никогда не видел. Но учеников она резко разделяла по толщине кошелька родителей. И властвовала, с наслаждением ставя двойки «тупому быдлу»
Мне двойку было не поставить. Даже четверку нарисовать — трудновато было. Когда я впервые схлопотала трояк на контрольной за то, что ошиблась даже не в вычислениях, в слове «ответ». В одной — из пяти! — задач написала «отвед». И за это — тройку. Одним словом, зло взяло, и математику я стала знать на десять с плюсом. А уж оформляла тетради и контрольные так, что там комар носа не подточит. Ну не к чему было придраться, совершенно не к чему. Ни единой неправильной запятой. Приходилось с наикислейшей рожей ставить мне пятерки. Я видела.
Ну, так и вот. Чертит Алиночка график и обзывает его гиперболой. Получает свою пятерочку. И тут вклиниваюсь я.
Дернуло меня за язык. Повело.
— Извините, Тамара Игнатьевна. Но это же не гипербола. Функция икс в третьей степени плюс икс… Это кубическая парабола. Вот, в учебнике…
А в учебнике четко, черным по белому, написано, что я права. По классу шепоток, у Алины багровеют уши. Я упиваюсь маленькой сладенькой местью. Математичка хлопает языком «как рыба об лед». Это, кстати, ее же собственное изречение, насчет льда и рыбы. Применяется к тем, кто у доски мямлит, не зная урока.
Короче, картина Репина, всем спать.
Звонок вовремя прозвенел. Разрядил обстановку…
Надо отдать должное Алине, мстить она стала не сразу. Проявила ум, так сказать. Вот на такое у нее мозги работали идеально. Дня через четыре, когда инцидент с математикой позабылся, она и ее банда заступили мне дорогу в маленьком сквере возле нашего двора.
Сквер этот был жалким огрызком громадного парка из моего далекого детства. Парк сожрали новостройки и автостоянки, остался лишь клочок возле нашего двора. И тот, поговаривали, скоро снесут: некоторым, особо «бедным», соседям свои вторые и третьи машины ставить негде.
Дорожка шла между старых деревьев, смыкавших кроны высоко в поднебесье. На этой дорожке я училась гонять на велосипеде… папа придерживал за багажник, а я крутила педали и вдруг почувствовала, что никто больше не держит, оглянулась, а папы рядом нет, стоит далеко-далеко, машет рукой и смеется… конечно, я тут же шлепнулась! Разбитые коленки, ободранный нос, сопли и слезы, да. Как давно это было. Большая часть дорожки лежит теперь в котловане с социальным долгостроем; обещали квартиры ветеранам ВОВ, ну, вот и строят… по полкирпичика в год…
— Привет, плечевка, — алинкин голос разорвал тишину. — На какую трассу путь держишь?
Глумливый гогот, прямо как тот закадровый ржач в этих дебильных ТВ-комедиях. Свита алиночкина угорает, им смешно. Мне не смешно. Их много, а я одна, вокруг деревья, на дорожке — пара мамашек с колясками, та еще подмога.
Кажется, я попала.
— Не твое дело, — огрызнулась я.
Будут бить. Будут, непременно. Но только… кому-то придется начать первому. И получить в глаз, в брюхо или еще в какую часть тела. Без дураков получить, больно. Был уже прецедент. То-то Алиночка прихватила с собой побольше народу.
— Золотишком разжилась, смотрю. Где украла?
— Я не крала!— возмутилась я. — Папа подарил.
— Подарил!— Алинка высунула язык и плюнула мне под ноги. — Да откуда у твоего алкаша деньги на такие подарочки?
Папа последний год начал пить, просто кошмар. Давило военное прошлое, давил Грозный, отнявший семью, давила жизнь с ее продажной несправедливостью. Я понимала папу, жалела его. Но он пил, и этим было сказано все.
Недавно и я нашла себе дело: разносить газеты. Приходилось ездить в другой район, таскать тяжелую тележку на колесиках, ну, справлялась потихоньку. Главный упор был на учебу. Выучусь, поступлю в вуз, приобрету профессию, стану зарабатывать; пробьемся. Если бы папа еще так не пил… эх, мечты, мечты.
И вот мой папа подарил мне сережки. Тебе, сказал. Нехорошо, когда девчонка без сережек, сказал. Носи.
Уши я проколола себе сама. Что там сложного… игла, спирт, изрядно разбавленный водой… Кстати, любимый папин национальный спорт: притащить трехлитровую бутыль со спиртом, где брал только. И цедить, потихоньку разбавляя водой. Объем тот же, состав другой. На входе це-два аш-пять о-аш, через пару недель на выходе — чистейшая аш-два-о…
Уши зажили быстро, буквально за пару дней. Но долго радоваться новеньким сережкам не пришлось.
Началось все на математике.
Душный класс, согнутые над тетрадями спины. Несравненная Алина отвечает урок. Неуверенно чертит на доске график. И обзывает его параболой.
— Умничка, Алиночка, пять, — хвалит математичка, Тамара Игнатьевна, известная в ученических кругах как Томка-стакан.
Бог знает почему «стакан», Тамару Игнатьевну пьяной никто никогда не видел. Но учеников она резко разделяла по толщине кошелька родителей. И властвовала, с наслаждением ставя двойки «тупому быдлу»
Мне двойку было не поставить. Даже четверку нарисовать — трудновато было. Когда я впервые схлопотала трояк на контрольной за то, что ошиблась даже не в вычислениях, в слове «ответ». В одной — из пяти! — задач написала «отвед». И за это — тройку. Одним словом, зло взяло, и математику я стала знать на десять с плюсом. А уж оформляла тетради и контрольные так, что там комар носа не подточит. Ну не к чему было придраться, совершенно не к чему. Ни единой неправильной запятой. Приходилось с наикислейшей рожей ставить мне пятерки. Я видела.
Ну, так и вот. Чертит Алиночка график и обзывает его гиперболой. Получает свою пятерочку. И тут вклиниваюсь я.
Дернуло меня за язык. Повело.
— Извините, Тамара Игнатьевна. Но это же не гипербола. Функция икс в третьей степени плюс икс… Это кубическая парабола. Вот, в учебнике…
А в учебнике четко, черным по белому, написано, что я права. По классу шепоток, у Алины багровеют уши. Я упиваюсь маленькой сладенькой местью. Математичка хлопает языком «как рыба об лед». Это, кстати, ее же собственное изречение, насчет льда и рыбы. Применяется к тем, кто у доски мямлит, не зная урока.
Короче, картина Репина, всем спать.
Звонок вовремя прозвенел. Разрядил обстановку…
Надо отдать должное Алине, мстить она стала не сразу. Проявила ум, так сказать. Вот на такое у нее мозги работали идеально. Дня через четыре, когда инцидент с математикой позабылся, она и ее банда заступили мне дорогу в маленьком сквере возле нашего двора.
Сквер этот был жалким огрызком громадного парка из моего далекого детства. Парк сожрали новостройки и автостоянки, остался лишь клочок возле нашего двора. И тот, поговаривали, скоро снесут: некоторым, особо «бедным», соседям свои вторые и третьи машины ставить негде.
Дорожка шла между старых деревьев, смыкавших кроны высоко в поднебесье. На этой дорожке я училась гонять на велосипеде… папа придерживал за багажник, а я крутила педали и вдруг почувствовала, что никто больше не держит, оглянулась, а папы рядом нет, стоит далеко-далеко, машет рукой и смеется… конечно, я тут же шлепнулась! Разбитые коленки, ободранный нос, сопли и слезы, да. Как давно это было. Большая часть дорожки лежит теперь в котловане с социальным долгостроем; обещали квартиры ветеранам ВОВ, ну, вот и строят… по полкирпичика в год…
— Привет, плечевка, — алинкин голос разорвал тишину. — На какую трассу путь держишь?
Глумливый гогот, прямо как тот закадровый ржач в этих дебильных ТВ-комедиях. Свита алиночкина угорает, им смешно. Мне не смешно. Их много, а я одна, вокруг деревья, на дорожке — пара мамашек с колясками, та еще подмога.
Кажется, я попала.
— Не твое дело, — огрызнулась я.
Будут бить. Будут, непременно. Но только… кому-то придется начать первому. И получить в глаз, в брюхо или еще в какую часть тела. Без дураков получить, больно. Был уже прецедент. То-то Алиночка прихватила с собой побольше народу.
— Золотишком разжилась, смотрю. Где украла?
— Я не крала!— возмутилась я. — Папа подарил.
— Подарил!— Алинка высунула язык и плюнула мне под ноги. — Да откуда у твоего алкаша деньги на такие подарочки?
Страница 4 из 13
