Холодно. Безумно холодно. Кофе не спасает. Похоже, мне не согреться уже никогда. А еще я начала бояться темноты…
Добавить в моё избранное
44 мин, 25 сек 17475
— Сама алкашка!
— Э, да ведь эти сережки — мои!
— Что?!
— Да то самое. Мои сережки. Ты у меня их украла. У меня на той неделе они были. Были ведь, верно?— обернулась она к своим подружкам.
Те захихикали и сказали, что были, именно такие, с камушком.
— Я их перед физ-рой сняла, а ты в раздевалке оставалась, больная-нищасная, затычки меняла. Вот и украла мои сережки. Сама краденое отдашь или как?
— Да пошла ты!— крикнула я. — Брехло! Это мои сережки!
И получила удар по голове. Сзади. Чем-то тяжелым. Охнула, оселаюю в ушах зазвенело.
— Она мои сережки украла, — объясняла Алинка кому-то из прохожих, может, тем же мамашкам.
Как в дурном сне я услышала чей-то сочувствующий голос:
— Вот и правильно, всыпьте ей еще, чтобы впредь не таскала чужое! Молодцы ребята. С воровками так и надо обходится. Молодая да ранняя, ай-яй-яй! Куда мир катится?
Голос отдалялся… мир кружился черным колодцем. Алинка наклонилась, выдернула сережки и смачно харкнула мне в лицо:
— Отдыхай… кубическая парабола! В школе увидимся.
Не знаю, как я домой добралась. Как в тумане. Голова болела. На затылке вспухла здоровенная гуля, тошнило. Чем это они меня, хотелось бы знать…
Больше всего бесило унижение. Плевок в лицо, воровка… Память выжигало огнем.
А где-то в глубине души корчилась в страшных муках черная змея.
Алинка победно пришла в школу в моих сережках. И всем в классе рассказала, как я украла у нее эти сережки и как она, Алинка, вернула назад краденое. Это уже было слишком. Это уже было настолько слишком, что не передать. Но что я могла сделать? Доказывать, что не верблюд? Но если оправдываешься, значит, уже виновата. Кроме того, есть в этих делах так называемое право первой ночи: кто первым оболгал врага, тот и прав. Алинке верили. Алинке почему-то всегда верили. Как же, ангелочек. Красавица, спортсменка, отличница. Доченька известных бизнесменов Нееловых.
Как же я ее ненавидела!
Вечером того же дня папа спросил у меня, где его подарок, почему не ношу. А мне и сказать ему было нечего. Не про Алинку же мямлить. Но солгать единственному близкому мне человеку…
Папа не стал меня мучить. Раскрыл ладонь, протянул мне… сережки. Те самые.
— Папа!
Меня взорвало слезами. Я рыдала, рыдала и рыдала, не умея остановиться. Папа обнял меня, как маленькую, прижал к себе. Я вцепилась в него и заревела еще сильнее…
Папа молчал. Он вообще не любил много разговаривать. Но его молчание никогда не становилось знаком согласия. Оно рассказывало больше, чем любые слова.
Вечером, на привычном месте, в беседке, Алинка в очередной раз похвалялась перед компанией, как она нае… эту дуру Великанову. И поделом. Нефиг быдлу в золоте расхаживать. А сережки эти — вот они! Ха-ха!
Алина упивалась привычной ролью и не замечала, как умолкают дружки, как бледнеют и вытягиваются их лица. Неладное Алина почувствовала далеко не сразу. Но все же почувствовала и обернулась.
Он стоял неподвижно и молчал. Седой старик с военной выправкой и тростью в руке.
Отец Насти Великановой.
Он молчал, но молчал настолько внушительно и грозно, что Алина поневоле попятилась. Обернулась, ища поддержки.
За спиной не оказалось никого. Дружки сбежали, едва запахло жареным. Порыв ледяного ветра хлестнул в лицо, сбил дыхание. Алина вдруг поняла, что перед этим, контуженным войнами, психом осталась совершенно одна. Как даст еще своей палкой… с него станется!
Полковник Великанов по-прежнему молчал. Но алинины руки сами вынули трофейные серьги из ушей. Зло взяло верх над разумом, и девчонка швырнула сережки на землю, под ноги страшному старику. Еще хотела выкрикнуть: «на, подавись, сука!» Но матерные слова сдохли, не успев родиться.
Под взглядом пенсионера Алина нагнулась, затем опустилась на колени и долго шарила в жухлой траве. Наконец нашла и подобрала серьги. Поднялась как во сне. Протянула руку…
Настин отец не шевельнулся. Алина не сразу сообразила, что от нее требуется. Потом дошло. Она положила сережки на лавочку, попятилась… Пятилась до тех пор, пока не споткнулась. Упала с размаху, больно припечатавшись копчиком о камень.
И снова отказал язык. Алина ослепла от боли, выбившей на щеки слезы, но не посмела даже пискнуть, не то, что вспомнить про чью-нибудь мать.
Когда она, наконец, проморгалась и нашла в себе силы подняться, старого Великанова уже не было рядом…
— Не лги, дочь, — сказал мне тогда папа. — Всегда говори правду. Чего бы тебе это ни стоило… И вот еще: пора тебе научиться защищать себя от шакалов.
Он учил меня в промежутках между запоями. Толку с той учебы, прямо скажем, было немного. Но папа верил, что у меня получается хорошо.
А как оно могло получаться хорошо?
— Э, да ведь эти сережки — мои!
— Что?!
— Да то самое. Мои сережки. Ты у меня их украла. У меня на той неделе они были. Были ведь, верно?— обернулась она к своим подружкам.
Те захихикали и сказали, что были, именно такие, с камушком.
— Я их перед физ-рой сняла, а ты в раздевалке оставалась, больная-нищасная, затычки меняла. Вот и украла мои сережки. Сама краденое отдашь или как?
— Да пошла ты!— крикнула я. — Брехло! Это мои сережки!
И получила удар по голове. Сзади. Чем-то тяжелым. Охнула, оселаюю в ушах зазвенело.
— Она мои сережки украла, — объясняла Алинка кому-то из прохожих, может, тем же мамашкам.
Как в дурном сне я услышала чей-то сочувствующий голос:
— Вот и правильно, всыпьте ей еще, чтобы впредь не таскала чужое! Молодцы ребята. С воровками так и надо обходится. Молодая да ранняя, ай-яй-яй! Куда мир катится?
Голос отдалялся… мир кружился черным колодцем. Алинка наклонилась, выдернула сережки и смачно харкнула мне в лицо:
— Отдыхай… кубическая парабола! В школе увидимся.
Не знаю, как я домой добралась. Как в тумане. Голова болела. На затылке вспухла здоровенная гуля, тошнило. Чем это они меня, хотелось бы знать…
Больше всего бесило унижение. Плевок в лицо, воровка… Память выжигало огнем.
А где-то в глубине души корчилась в страшных муках черная змея.
Алинка победно пришла в школу в моих сережках. И всем в классе рассказала, как я украла у нее эти сережки и как она, Алинка, вернула назад краденое. Это уже было слишком. Это уже было настолько слишком, что не передать. Но что я могла сделать? Доказывать, что не верблюд? Но если оправдываешься, значит, уже виновата. Кроме того, есть в этих делах так называемое право первой ночи: кто первым оболгал врага, тот и прав. Алинке верили. Алинке почему-то всегда верили. Как же, ангелочек. Красавица, спортсменка, отличница. Доченька известных бизнесменов Нееловых.
Как же я ее ненавидела!
Вечером того же дня папа спросил у меня, где его подарок, почему не ношу. А мне и сказать ему было нечего. Не про Алинку же мямлить. Но солгать единственному близкому мне человеку…
Папа не стал меня мучить. Раскрыл ладонь, протянул мне… сережки. Те самые.
— Папа!
Меня взорвало слезами. Я рыдала, рыдала и рыдала, не умея остановиться. Папа обнял меня, как маленькую, прижал к себе. Я вцепилась в него и заревела еще сильнее…
Папа молчал. Он вообще не любил много разговаривать. Но его молчание никогда не становилось знаком согласия. Оно рассказывало больше, чем любые слова.
Вечером, на привычном месте, в беседке, Алинка в очередной раз похвалялась перед компанией, как она нае… эту дуру Великанову. И поделом. Нефиг быдлу в золоте расхаживать. А сережки эти — вот они! Ха-ха!
Алина упивалась привычной ролью и не замечала, как умолкают дружки, как бледнеют и вытягиваются их лица. Неладное Алина почувствовала далеко не сразу. Но все же почувствовала и обернулась.
Он стоял неподвижно и молчал. Седой старик с военной выправкой и тростью в руке.
Отец Насти Великановой.
Он молчал, но молчал настолько внушительно и грозно, что Алина поневоле попятилась. Обернулась, ища поддержки.
За спиной не оказалось никого. Дружки сбежали, едва запахло жареным. Порыв ледяного ветра хлестнул в лицо, сбил дыхание. Алина вдруг поняла, что перед этим, контуженным войнами, психом осталась совершенно одна. Как даст еще своей палкой… с него станется!
Полковник Великанов по-прежнему молчал. Но алинины руки сами вынули трофейные серьги из ушей. Зло взяло верх над разумом, и девчонка швырнула сережки на землю, под ноги страшному старику. Еще хотела выкрикнуть: «на, подавись, сука!» Но матерные слова сдохли, не успев родиться.
Под взглядом пенсионера Алина нагнулась, затем опустилась на колени и долго шарила в жухлой траве. Наконец нашла и подобрала серьги. Поднялась как во сне. Протянула руку…
Настин отец не шевельнулся. Алина не сразу сообразила, что от нее требуется. Потом дошло. Она положила сережки на лавочку, попятилась… Пятилась до тех пор, пока не споткнулась. Упала с размаху, больно припечатавшись копчиком о камень.
И снова отказал язык. Алина ослепла от боли, выбившей на щеки слезы, но не посмела даже пискнуть, не то, что вспомнить про чью-нибудь мать.
Когда она, наконец, проморгалась и нашла в себе силы подняться, старого Великанова уже не было рядом…
— Не лги, дочь, — сказал мне тогда папа. — Всегда говори правду. Чего бы тебе это ни стоило… И вот еще: пора тебе научиться защищать себя от шакалов.
Он учил меня в промежутках между запоями. Толку с той учебы, прямо скажем, было немного. Но папа верил, что у меня получается хорошо.
А как оно могло получаться хорошо?
Страница 5 из 13
