Холодно. Безумно холодно. Кофе не спасает. Похоже, мне не согреться уже никогда. А еще я начала бояться темноты…
Добавить в моё избранное
44 мин, 25 сек 17477
Обрезки труб в полумраке оживали и шипели в уши, дождевые черви открывали полные острых зубов пасти, длинная кишка больничного коридора качалась в глазах пятнистой гадючьей шкурой…
Школьная жизнь между тем била ключом, кого и по голове. Изнасиловали шестиклассницу. Заманили после уроков в школьный туалет и изнасиловали. Избили, это само собой. Все снимали на телефон, чтобы выложить потом ролик в интернете.
До суда не дошло. «За полным примирением сторон», как-то так это формулируется. Отца девчонки купили за спиртное, а принципиальную мать избили в подворотне и сказали, что другой раз вообще убьют. Предварительно загнав черенок лопаты в задницу. Черенок, тот самый, показывали. Им же, черенком тем, и били. Женщина лежала теперь в реанимации…
Слухи, в общем, ходили самые разные. Девочка в школе больше не появлялась. Еще бы!
Лешка Бурданенко, главный алинкин прихвостень, тоже чей-то сыночек, притащил видео с заснятым изнасилованием в класс. Взял в интернете или сам участвовал? Не знаю. А только в классе посмотрели ролик почти все. Хихикали, острили, ржали. Алинка царствовала. Выступала, так сказать, первым голосом.
Да, она вела, и за ней шли. Этого у Алины при всем желании не отберешь. Прирожденный лидер, с харизмой и умением дергать за потаенные ниточки чужие души. Может быть, родись она в обычной, не испорченной легкими деньгами семье, из нее получился бы неординарный
человек. Свободный, сильный, честный, смелый… Не знаю. Получилось из нее то, что получилось. Сволочь получилась. Первостатейная!
Когда до меня дошло, что они там, всей кодлой своей, смотрят…
Ударило в виски, замутило. У Алинки был в руке бутерброд с колбасой. Какая-то копченая, салями, что ли. Колбасный дух ударил в ноздри. Я не помнила, когда в последний раз ела колбасу, когда вообще ела по нормальному хоть что-нибудь, кроме опостылевших — «для сочного цыпленка»!— кубиков «магги».
— Да на, сучка. На!— Алинка вдруг сунула мне в руки надкусанный бутерброд. — Жри!
Я машинально взяла; в глазах стемнело.
— Сейчас сожрет!— хохотнула Алинка, пихая локтем Бурданенко. — Гляди, сожрет и не подавится. Га-га!
— Хи-хи-хи, — залилась алинкина свита.
Змея во мне вскинула вдруг тупую черную голову. Ей тоже хотелось жрать, но не любой же ценой!
Я впечатала бутерброд в ненавистную морду. И тут вошла учительница. «Любимая» моя Тамара Игнатьевна. Классный руководитель.
И было позорище. Меня поставили у доски. Меня воспитывали. Меня совестили и, заводя глаза к потолку, вопрошали Высшие Силы о современной испорченной молодежи, пресловутом поколении «некст», которое стремительно катится в пропасть и тянет за собой всю страну. А под финал последовало требование извиниться перед невинно пострадавшей Алиночкой. Девочка хотела угостить одноклассницу колбаской, — так и сказала, «колбаской»!— всего-то навсего, и вот, какая чернейшая неблагодарность за добрый поступок. Извиниться, извиниться немедленно, срочно, прямо сейчас, не сходя с места. Мы тебя слушаем, Великанова. Класс ждет!
Всю эту пламенную речь я прослушала, разглядывая исшорканные носки собственных туфель. В одно ухо влетело, в другое вылетело, переморгаю, в первый раз что ли. Но извиниться…
Я вскинула голову. Посмотрела классной в глаза. Долго смотрела, и видно, было что-то в моем взгляде такое, отчего она захлебнулась праведным своим возмущением.
— Ваша Алина сказала: «На, сука. Жри!» — тихо, с ненавистью, выговорила я. — Вы бы сожрали, Тамара Игнатьевна. А я лучше сдохну!
— Что? Да как ты смеешь… вон! Вон из класса! Хамло!
Я развернулась и вышла.
В коридоре стояла тишина, шел урок. Я присела на широкий подоконник, стала смотреть во двор. Шел снег, первый снег в этом году. Он мягко падал, кружась. И, казалось, не снег это, — пепел. Как в фильме «Сайлент Хилл». Там, где дочь исчезла из машины, а мать пытается понять, куда.
Дорога без начала и конца, и крупный пепел, снегом сыплющийся с низких небес.
Не знаю, сколько времени я так просидела. Коридор наполнялся гамом перемен и стихал тишиной уроков. Все это жило где-то там, за пределами сознания. Меня словно бы вытолкнуло куда-то, закрыло пузырем невнимания. Тамара Игнатьевна прошла мимо с гордо поднятой головой. Алинка не тронула тоже.
Снег шел, школа опустела, я продолжала сидеть неподвижно.
— Великанова, — окликнул неприятный голос.
Я нехотя обернулась.
Нашу русичку знали, ненавидели и боялись все, включая директора, который сам когда-то у нее учился. Дракон в юбке. Она могла вдолбить грамматику в голову самому последнему анацефалу. Умела поставить на место любого хулигана. Двухметровые повелители шпаны и подворотен в присутствии «любимой» учительницы смирели и сдувались до размеров горошины.
Школьная жизнь между тем била ключом, кого и по голове. Изнасиловали шестиклассницу. Заманили после уроков в школьный туалет и изнасиловали. Избили, это само собой. Все снимали на телефон, чтобы выложить потом ролик в интернете.
До суда не дошло. «За полным примирением сторон», как-то так это формулируется. Отца девчонки купили за спиртное, а принципиальную мать избили в подворотне и сказали, что другой раз вообще убьют. Предварительно загнав черенок лопаты в задницу. Черенок, тот самый, показывали. Им же, черенком тем, и били. Женщина лежала теперь в реанимации…
Слухи, в общем, ходили самые разные. Девочка в школе больше не появлялась. Еще бы!
Лешка Бурданенко, главный алинкин прихвостень, тоже чей-то сыночек, притащил видео с заснятым изнасилованием в класс. Взял в интернете или сам участвовал? Не знаю. А только в классе посмотрели ролик почти все. Хихикали, острили, ржали. Алинка царствовала. Выступала, так сказать, первым голосом.
Да, она вела, и за ней шли. Этого у Алины при всем желании не отберешь. Прирожденный лидер, с харизмой и умением дергать за потаенные ниточки чужие души. Может быть, родись она в обычной, не испорченной легкими деньгами семье, из нее получился бы неординарный
человек. Свободный, сильный, честный, смелый… Не знаю. Получилось из нее то, что получилось. Сволочь получилась. Первостатейная!
Когда до меня дошло, что они там, всей кодлой своей, смотрят…
Ударило в виски, замутило. У Алинки был в руке бутерброд с колбасой. Какая-то копченая, салями, что ли. Колбасный дух ударил в ноздри. Я не помнила, когда в последний раз ела колбасу, когда вообще ела по нормальному хоть что-нибудь, кроме опостылевших — «для сочного цыпленка»!— кубиков «магги».
— Да на, сучка. На!— Алинка вдруг сунула мне в руки надкусанный бутерброд. — Жри!
Я машинально взяла; в глазах стемнело.
— Сейчас сожрет!— хохотнула Алинка, пихая локтем Бурданенко. — Гляди, сожрет и не подавится. Га-га!
— Хи-хи-хи, — залилась алинкина свита.
Змея во мне вскинула вдруг тупую черную голову. Ей тоже хотелось жрать, но не любой же ценой!
Я впечатала бутерброд в ненавистную морду. И тут вошла учительница. «Любимая» моя Тамара Игнатьевна. Классный руководитель.
И было позорище. Меня поставили у доски. Меня воспитывали. Меня совестили и, заводя глаза к потолку, вопрошали Высшие Силы о современной испорченной молодежи, пресловутом поколении «некст», которое стремительно катится в пропасть и тянет за собой всю страну. А под финал последовало требование извиниться перед невинно пострадавшей Алиночкой. Девочка хотела угостить одноклассницу колбаской, — так и сказала, «колбаской»!— всего-то навсего, и вот, какая чернейшая неблагодарность за добрый поступок. Извиниться, извиниться немедленно, срочно, прямо сейчас, не сходя с места. Мы тебя слушаем, Великанова. Класс ждет!
Всю эту пламенную речь я прослушала, разглядывая исшорканные носки собственных туфель. В одно ухо влетело, в другое вылетело, переморгаю, в первый раз что ли. Но извиниться…
Я вскинула голову. Посмотрела классной в глаза. Долго смотрела, и видно, было что-то в моем взгляде такое, отчего она захлебнулась праведным своим возмущением.
— Ваша Алина сказала: «На, сука. Жри!» — тихо, с ненавистью, выговорила я. — Вы бы сожрали, Тамара Игнатьевна. А я лучше сдохну!
— Что? Да как ты смеешь… вон! Вон из класса! Хамло!
Я развернулась и вышла.
В коридоре стояла тишина, шел урок. Я присела на широкий подоконник, стала смотреть во двор. Шел снег, первый снег в этом году. Он мягко падал, кружась. И, казалось, не снег это, — пепел. Как в фильме «Сайлент Хилл». Там, где дочь исчезла из машины, а мать пытается понять, куда.
Дорога без начала и конца, и крупный пепел, снегом сыплющийся с низких небес.
Не знаю, сколько времени я так просидела. Коридор наполнялся гамом перемен и стихал тишиной уроков. Все это жило где-то там, за пределами сознания. Меня словно бы вытолкнуло куда-то, закрыло пузырем невнимания. Тамара Игнатьевна прошла мимо с гордо поднятой головой. Алинка не тронула тоже.
Снег шел, школа опустела, я продолжала сидеть неподвижно.
— Великанова, — окликнул неприятный голос.
Я нехотя обернулась.
Нашу русичку знали, ненавидели и боялись все, включая директора, который сам когда-то у нее учился. Дракон в юбке. Она могла вдолбить грамматику в голову самому последнему анацефалу. Умела поставить на место любого хулигана. Двухметровые повелители шпаны и подворотен в присутствии «любимой» учительницы смирели и сдувались до размеров горошины.
Страница 7 из 13
