Иногда, чтобы понять, насколько тесно мы связаны с природой, необходимо на собственной шкуре убедиться, что такое человек. Предупреждения: смерть персонажей, жестокие сцены узаконенного убийства. Нервным, впечатлительным и обедающим не читать!
Добавить в моё избранное
43 мин, 56 сек 10060
Я видел глаза свиноматки, чей материнский инстинкт вылился в это массовое убийство своих детенышей, избавляющий их от участи худшей, чем смерть. Только в этот момент я сопоставил тело, в котором находился с профессией людей, работающих здесь.
Слишком ошеломленный, чтобы хорошенько поразмыслить над этим открытием, я просто сидел и смотрел, как еще живых, но умирающих поросят Лью добивал, ударяя их об пол, что было сил. Только когда кровь из разбитого пятачка ударила мне в глаз, я пришел в себя.
Я разбежался и ударил лбом Лью в сапог. Мой удар он едва заметил, но все же обернулся, чтобы посмотреть, кто там еще тычет его? В его глазах не было ни тени безумия, ни грамма злости, только расчет дельца, просчитывающего ускользнувший барыш. И уж подавно в них не было сочувствия и сострадания. Как не было этого и в моих глазах, когда я, будучи человеком, вспарывал горло оглушенной током свинье. Но сейчас я сам был этой свиньей!
Лью легко подхватил меня под животик и перебросил своему напарнику со словами, что я еще могу сгодиться. Джонни слишком сильно сжал меня и у меня что-то хрустнуло в боку. Не обращая внимания на мой плач, Джонни сунул меня в переноску и направился к клетке, где поросятам другой свиноматки не так повезло.
Меня выпустили в загон, но я долго не подходил к своим соседям по несчастью. Сквозь прутья решетки я видел, как трупики моих недавних собратьев выкидывали на тележку, видел, как наказывали железным прутом несчастную свиноматку, уставшую рожать детей, которых забирали у нее, которых выращивали в тесных загонах и беспощадно убивали звери, более страшные, чем все хищники на планете вместе взятые.
Разумеется, свинья, не думала такими категориями, но я, словно в наказание сохранивший свою память, свой разум, знал, что ждет каждого на выходе из этой фермы. Живой не выйдет ни одна свинья из многих тысяч живущих здесь. Внезапно, вспомнив Холокост и Освенцим, я заново переосмыслил свою жизнь и свою профессию. Я был нацистом не по убеждениям, а по сути своей, уничтожая целые племена живых, мыслящих и чувствующих боль существ. Но нацисты хотя бы не ели своих пленников…
Внезапно во мне что-то надломилось, мне стало так больно и так плохо, что я сел и закричал во всю мощь своей крохотной поросячьей глотки. Я кричал, выплескивая весь ужас своего открытия, я плакал навзрыд в этом крике, понимая, осознавая, проснувшись.
Испуганные поросята прыснули от меня, забившись в складки материнского брюха. Я кричал так долго, пока не охрип и силы не оставили меня. Упав на пол, я забылся в полубреду.
Очнувшись и трезво осознав свои возможности — нулевые, я начал осматриваться, прикидывая, где мне «повезет» отбыть срок своей недолгой жизни в теле свиньи. Оглядевшись, я похолодел. Я узнал этот загон, где выращивали на убой молочных поросят для элитных ресторанов нашего города. Я понял, что жизнь моя будет недолгой, а смерть мучительной.
Вскоре, как бы я не сопротивлялся, голод — еще более сильный, чем материнский инстинкт заставил меня приблизится к соскам свиноматки и отпихнув по пути одного из поросят, припасть к нему. Я долго сосал молоко, пока меня не отпихнули самого.
Так прошли две недели. Поросята сторонились меня, чувствуя, что со мной что-то не так. Эти две недели я посвятил размышлениям, переходя от надежды к унынию. Я молился, чтобы моя нынешняя звериная сущность возобладала и человеческий разум угас, но мысли оставались все такими же ясными, а настроение быстро падало до паники, стоило хоть кому-то из людей войти в цех. Я слишком хорошо представлял, что нам предстоит.
Через две недели в наш загон запрыгнул человек и меня первого подхватили и сунули в переноску, поскольку я все время был один и большей частью спал или думал. Едва зажившее ребро снова дало о себе знать, и я захныкал от боли. Но осознав, где я оказался, меня захлестнула дикая паника. В отличие от остальных поросят, я точно знал, что с нами будет.
Вскоре переноска была забита дрожащими и всхрюкивающими от страха тельцами. Меня топтали и зажимали в угол. Я был слишком ошеломлен, чтобы хоть как-то сопротивляться. Внезапно обострившимися органами чувств, я вдыхал, слышал, осознавал густой, обжигающий страх смерти и боли, что витал вокруг меня. Я не привык ТАК чувствовать, будучи человеком. Я не умел ТАК чувствовать!
Меня сочли худощавым, но так как был большой заказ, все же достаточно пригодным в пищу. И я был благодарен за это решение. Мои мучения кончатся совсем скоро, прямо пропорционально расстоянию, с которым острое с зазубринками лезвие приближалось к моему горлу. Я почувствовал нож у своего горла, ожог разреза и хриплое бульканье. Угасающим разумом я успел удивиться тому, как горячо было лезвие, рассекшее мне горло, но успел понять, что горячей была моя кровь, заструившаяся по коже, все еще умеющей чувствовать. Это была последняя мысль и я умер.
Слишком ошеломленный, чтобы хорошенько поразмыслить над этим открытием, я просто сидел и смотрел, как еще живых, но умирающих поросят Лью добивал, ударяя их об пол, что было сил. Только когда кровь из разбитого пятачка ударила мне в глаз, я пришел в себя.
Я разбежался и ударил лбом Лью в сапог. Мой удар он едва заметил, но все же обернулся, чтобы посмотреть, кто там еще тычет его? В его глазах не было ни тени безумия, ни грамма злости, только расчет дельца, просчитывающего ускользнувший барыш. И уж подавно в них не было сочувствия и сострадания. Как не было этого и в моих глазах, когда я, будучи человеком, вспарывал горло оглушенной током свинье. Но сейчас я сам был этой свиньей!
Лью легко подхватил меня под животик и перебросил своему напарнику со словами, что я еще могу сгодиться. Джонни слишком сильно сжал меня и у меня что-то хрустнуло в боку. Не обращая внимания на мой плач, Джонни сунул меня в переноску и направился к клетке, где поросятам другой свиноматки не так повезло.
Меня выпустили в загон, но я долго не подходил к своим соседям по несчастью. Сквозь прутья решетки я видел, как трупики моих недавних собратьев выкидывали на тележку, видел, как наказывали железным прутом несчастную свиноматку, уставшую рожать детей, которых забирали у нее, которых выращивали в тесных загонах и беспощадно убивали звери, более страшные, чем все хищники на планете вместе взятые.
Разумеется, свинья, не думала такими категориями, но я, словно в наказание сохранивший свою память, свой разум, знал, что ждет каждого на выходе из этой фермы. Живой не выйдет ни одна свинья из многих тысяч живущих здесь. Внезапно, вспомнив Холокост и Освенцим, я заново переосмыслил свою жизнь и свою профессию. Я был нацистом не по убеждениям, а по сути своей, уничтожая целые племена живых, мыслящих и чувствующих боль существ. Но нацисты хотя бы не ели своих пленников…
Внезапно во мне что-то надломилось, мне стало так больно и так плохо, что я сел и закричал во всю мощь своей крохотной поросячьей глотки. Я кричал, выплескивая весь ужас своего открытия, я плакал навзрыд в этом крике, понимая, осознавая, проснувшись.
Испуганные поросята прыснули от меня, забившись в складки материнского брюха. Я кричал так долго, пока не охрип и силы не оставили меня. Упав на пол, я забылся в полубреду.
Очнувшись и трезво осознав свои возможности — нулевые, я начал осматриваться, прикидывая, где мне «повезет» отбыть срок своей недолгой жизни в теле свиньи. Оглядевшись, я похолодел. Я узнал этот загон, где выращивали на убой молочных поросят для элитных ресторанов нашего города. Я понял, что жизнь моя будет недолгой, а смерть мучительной.
Вскоре, как бы я не сопротивлялся, голод — еще более сильный, чем материнский инстинкт заставил меня приблизится к соскам свиноматки и отпихнув по пути одного из поросят, припасть к нему. Я долго сосал молоко, пока меня не отпихнули самого.
Так прошли две недели. Поросята сторонились меня, чувствуя, что со мной что-то не так. Эти две недели я посвятил размышлениям, переходя от надежды к унынию. Я молился, чтобы моя нынешняя звериная сущность возобладала и человеческий разум угас, но мысли оставались все такими же ясными, а настроение быстро падало до паники, стоило хоть кому-то из людей войти в цех. Я слишком хорошо представлял, что нам предстоит.
Через две недели в наш загон запрыгнул человек и меня первого подхватили и сунули в переноску, поскольку я все время был один и большей частью спал или думал. Едва зажившее ребро снова дало о себе знать, и я захныкал от боли. Но осознав, где я оказался, меня захлестнула дикая паника. В отличие от остальных поросят, я точно знал, что с нами будет.
Вскоре переноска была забита дрожащими и всхрюкивающими от страха тельцами. Меня топтали и зажимали в угол. Я был слишком ошеломлен, чтобы хоть как-то сопротивляться. Внезапно обострившимися органами чувств, я вдыхал, слышал, осознавал густой, обжигающий страх смерти и боли, что витал вокруг меня. Я не привык ТАК чувствовать, будучи человеком. Я не умел ТАК чувствовать!
Меня сочли худощавым, но так как был большой заказ, все же достаточно пригодным в пищу. И я был благодарен за это решение. Мои мучения кончатся совсем скоро, прямо пропорционально расстоянию, с которым острое с зазубринками лезвие приближалось к моему горлу. Я почувствовал нож у своего горла, ожог разреза и хриплое бульканье. Угасающим разумом я успел удивиться тому, как горячо было лезвие, рассекшее мне горло, но успел понять, что горячей была моя кровь, заструившаяся по коже, все еще умеющей чувствовать. Это была последняя мысль и я умер.
Страница 2 из 12
