Осознавая связь

Из разговоров служащих станции по отлову бездомных животных я узнал, что всех кошек и собак, пойманных при облаве, сегодня же усыпят, чтобы не тратиться на корм. Если бы кошачье горло могло выть, я бы завыл. Я не мог смириться с тем, что нашу ласковую кошку-мать сегодня убьют, что вот-вот ее не станет, что никогда больше я не услышу ее горловое мурчание, не почувствую ее шершавый, словно наждачка, но такой ласковый язык, что не уткнусь ей в теплое и пушистое пузо. Я был раздавлен этой жестокостью тех, к кому сам еще недавно с гордостью причислял свой вид.

Ослепленный болью и пониманием происходящего, во мне смутно билась мысль, что сейчас бездомных животных усыпляют гуманно, что всего один укол и страдания прекратятся, но еще одна фраза, брошенная проходившим мимо работником, сокрушило все надежды на то, что наша кошка-мать не будет мучиться долго.

«Пойду, приготовлю газовую камеру» — походя бросил человек и я захлебнулся от горя, боли и невозможности что-то изменить.

Моей ласковой матери не было дано даже уйти без боли. Я знал, что такое эти камеры — животные задыхаются в них, страдают и испытывают такие мучения, что куда там самым изощренным фашистским палачам! Человек, умирающий от рук другого человека, хотя бы может защитить себя, он может хотя бы осознать, за что его убивают и если не примириться, то хотя бы понять. А что могут понять животные, которых умерщвляют всеми способами, какие только придумал жестокий и извращенный разум человека?

Человек, человечность, разум — эти слова, призванные отличать нас от животного царства сейчас казались мне насмешкой. Что хорошего может принести человечность, если она исходит от зверя более жестокого, чем все хищники Земли? Что это — подмена понятий или переоценка прожитого опыта сейчас вопила и взрывала мне сердце дикой неуемной болью? Мое тело было не предназначено для таких эмоций и я снова отключился.

Пришел в себя я в железной коробке, набитой испуганными и воющими от страха кошками. Я понял, что вот-вот будет кончена моя третья жизнь, так толком и не успев начаться. Я вздохнул, свернулся калачиком, насколько этого позволяла обстановка и стал ждать смерти. Я не обращал внимания на вопли, стоны и толчки моих соседей по несчастью. Я ждал. Что ж, если в этом и заключается наказание за то, что я был человеком — я приму его. Я абсолютно его заслуживаю.

Песец

Больно, Боже милостивый, как больно! Болит все тело, каждая клеточка! Чтобы хоть немного отвлечься, стараюсь вспомнить, кто я.

Воспоминания подобны прибою: иногда я вижу картинки прошлых жизней, включая эту, а иногда боль захлестывает меня и все вокруг смешивается в такой хоровод страха, дурноты и бессилия, что боль — это все, что есть у меня.

Я родился в темной норе, вырытой дружным семейством песцов. У меня было семь братьев и сестер. Едва оторвавшись от мамкиных сосцов, мы стали выползать из норы под бдительным надзором обоих родителей. Отец показывал, как нужно ловить леммингов и мышей, мать вылизывала наши перепачканные землей и травой шкурки. Братья и сестры любили играть со мной из-за моей способности выдумывать все новые забавы и шутки. Мы были очень дружной и веселой семьей.

За проделками и учебой незаметно прошло лето, за ней осень, а потом неожиданно пришла зима. Кругом было множество сугробов по самую макушку, но мы резвились на этом невиданном доселе белом и слепящем приволье. Хвастались друг перед другом новой пушистой белой шубкой и присматривались к парням и девчонкам из соседней стаи.

Впервые за долгое время я был абсолютно свободен и счастлив! Я бегал, где хотел, ел, когда хотел, спал и играл, когда хотелось. Я был сам себе хозяином. Этот год я буду всегда вспоминать, как самый счастливый и беззаботный!

Вслед за зимой вернулась весна, и я впервые влюбился в очень милую и скромную самочку из дальней стаи. Я как мог, ухаживал за ней — носил леммингов, фанфаронил пушистой шубкой, дрался с другими самцами, а она, игриво и смущенно прикрывала хвостом нос, но я видел огонек интереса в ее глазах! Через месяц активных ухаживаний она стала моей! И вот, спустя почти два месяца, у меня закопошились свои собственные детки! Как мы были счастливы с моей Пушинкой!

Я впервые смог вернуть все то, чем так щедро одаривали меня все мои предыдущие матери! Я бы носил всех шестерых своих щенков в пасти, на землю бы не спускал, если бы они там помещались! Мы с Пушинкой были самыми нежными и заботливыми родителями и супругами. Я очень любил, улегшись в нашей теплой и сухой норе, после дневных трудов и хлопот, вылизывать мою мягкую жену, показывая ей, как я счастлив! Наши дети спали рядом, свернувшись мягкими комочками, посапывали, иногда взлаивали, выплескивая нерастраченную за день энергию. Так прошло второе лето моей жизни.

Однажды, когда снег еще не выпал, но мы все уже оделись в белый искристый мех, я ушел далеко от обычных мест охоты, ища чего бы еще запасти на зиму?