Иногда, чтобы понять, насколько тесно мы связаны с природой, необходимо на собственной шкуре убедиться, что такое человек. Предупреждения: смерть персонажей, жестокие сцены узаконенного убийства. Нервным, впечатлительным и обедающим не читать!
Добавить в моё избранное
43 мин, 56 сек 10071
Домой я возвращался гордый — мне удалось поймать довольно крупную птицу и мои дети сегодня лягут спать сытыми и довольными, да еще и останется впрок.
Крики моих детей и вой жены я услышал задолго до того, как увидел наш дом. Бросив птицу, я со всех лап рванул к норе. Возле входа стояла собака из тех, которыми так любят травить дичь охотники. Она не давала моей семье спастись бегством и поджидала своего хозяина. Меня, в запале травли, собака пока не видела.
Я подбежал к ней и что было сил, вцепился зубами в куцый купированный хвост. Собака взвизгнула и скакнула далеко в сторону, унося меня за собой. Хотя я был сравнительно меньше и легче, но мой страх за семью и ярость внезапного нападения давали мне преимущество. Я тянул собаку за собой, легко уворачиваясь от клацающих зубов. Когда мы были на безопасном расстоянии от норы, я выпустил окровавленный хвост ищейки и закричал своим спасаться бегством.
Моя жена и дети отлично знали этот сигнал — я заставил их разучить его, как раз на такой вот случай. Они мгновенно прыснули вон из норы и побежали в густой лес, в самую непролазную чащу, где была вырыта еще одна нора в старой, разоренной медвежьей берлоге. Там они могли укрыться надолго — людям не пришло бы в голову там их искать.
Пушинка остановилась на краю леса и бросила на меня взгляд. Она надеялась, что я побегу с ними. Но враг, уже готовящийся напасть, мог привести людей к укрытию. Мне нужно было остаться, чтобы проследить лично за безопасностью моей семьи.
«Беги!» — рыкнул я, тратя драгоценное мгновение на то, чтобы в последний раз увидеть белый пушистый султан хвоста моей маленькой жены.
Собаке не требовалось другого шанса: она прыгнула на меня и прижала в угол между высокими отвесными камнями. Я сделал самоубийственное, невозможное для животного, но разумное для человека, движение: я прыгнул прямо ей в пасть, успев напоследок вцепиться псине в нос и откусив почти половину. Теперь ей будет не до преследования моей семьи!
Возможно, поспеши я хоть на мгновение — и оказался бы на свободе, но тут на меня накинули прочную сеть и я безнадежно запутался в ней. К нам — ко мне и скулящей от боли и обиды собаке — шел двуногий зверь. Он бегло осмотрел покалеченную морду своего питомца и повернулся ко мне. Я не оставлял попыток сбежать, грызя ненавистную сеть зубами, царапая ее лапами и, конечно, запутываясь все больше. Человек подошел к ловушке, неторопливо поднял приклад ружья и прицельно ударил меня им по голове. Мир на некоторое время перестал существовать.
Я пришел в себя от запаха, воя и звука скребущихся когтей. Кое-как открыв глаза, я осмотрелся. Мое звериное сердце застучало как бешеное от хлынувшего в кровь адреналина. Я и сотни таких как я, оказались запертыми на звероферме.
Я увидел множество тесных клеток, в которых стонали, кричали и плакали волки, песцы, лисы, еноты и многие другие звери, которым не повезло родиться в пушистой и мягкой шубке, приглянувшейся ненасытному человеческому эго. Я видел, как метались и бросились на прутья свободолюбивые волки, как они предпочитали разбить в кровь лапы и морду, но не сдаваться на прихоть судьбы. Я видел, как крутились вокруг себя, словно гоняясь за хвостом, песцы и лисы. Выросшие на воле, они не могли осознать того, что теперь больше не будет морозного ветра в морду, что лапы больше не почувствуют снег и мягкую травку, что еще немного — и их теплые шкурки повиснут на распялках, чтобы какая-то разумная обезьяна могла похвастаться обновкой перед подругами, так же наряженными в кожу и мех мертвых зверей.
Я следил за их попытками выбраться и благословил свой незасыпающий разум за то, что догадался выучить свою семью небывалому для них трюку. По крайней мере, они на свободе и мне не надо бояться и страдать из-за того, что я не могу их защитить. Я сложил лапы и лег на дно тесной и продуваемой всеми ветрами клетки.
Когда нас пришли кормить, я с подозрением обнюхал мясо — оно показалось мне странным. Я не стал набрасывать на него, хоть и был голоден. Проследив взглядом за работниками фермы, разглядев, откуда они таскают нам столь щедрые подачки, я почувствовал, как моя шерсть встает дыбом: я увидел гору окровавленных трупов, в которых без труда узнал освежеванных волков, енотов, лис, хорьков и соболей. Нас кормили нашим будущим «во плоти».
Забившись в угол, подальше от страшной миски, я предпочел мучительно умирать от голода, но не притрагиваться к мясу собратьев по несчастью. Люди ходили мимо меня, равнодушно принося и забирая миску до тех пор, пока от меня не остались одни выпирающие кости, грозящие вот-вот прорвать шкуру. Тогда меня, ослабленного, но непокорного и пытающегося огрызаться, вытащили проволочной петлей из клетки. Я засмеялся тихим смехом обреченного — даже сейчас они боялись меня больше, чем я их!
Удар по загривку я почти приветствовал, но когда сознание вернулось, я оказался не готов к той боли, что обрушилась на меня.
Крики моих детей и вой жены я услышал задолго до того, как увидел наш дом. Бросив птицу, я со всех лап рванул к норе. Возле входа стояла собака из тех, которыми так любят травить дичь охотники. Она не давала моей семье спастись бегством и поджидала своего хозяина. Меня, в запале травли, собака пока не видела.
Я подбежал к ней и что было сил, вцепился зубами в куцый купированный хвост. Собака взвизгнула и скакнула далеко в сторону, унося меня за собой. Хотя я был сравнительно меньше и легче, но мой страх за семью и ярость внезапного нападения давали мне преимущество. Я тянул собаку за собой, легко уворачиваясь от клацающих зубов. Когда мы были на безопасном расстоянии от норы, я выпустил окровавленный хвост ищейки и закричал своим спасаться бегством.
Моя жена и дети отлично знали этот сигнал — я заставил их разучить его, как раз на такой вот случай. Они мгновенно прыснули вон из норы и побежали в густой лес, в самую непролазную чащу, где была вырыта еще одна нора в старой, разоренной медвежьей берлоге. Там они могли укрыться надолго — людям не пришло бы в голову там их искать.
Пушинка остановилась на краю леса и бросила на меня взгляд. Она надеялась, что я побегу с ними. Но враг, уже готовящийся напасть, мог привести людей к укрытию. Мне нужно было остаться, чтобы проследить лично за безопасностью моей семьи.
«Беги!» — рыкнул я, тратя драгоценное мгновение на то, чтобы в последний раз увидеть белый пушистый султан хвоста моей маленькой жены.
Собаке не требовалось другого шанса: она прыгнула на меня и прижала в угол между высокими отвесными камнями. Я сделал самоубийственное, невозможное для животного, но разумное для человека, движение: я прыгнул прямо ей в пасть, успев напоследок вцепиться псине в нос и откусив почти половину. Теперь ей будет не до преследования моей семьи!
Возможно, поспеши я хоть на мгновение — и оказался бы на свободе, но тут на меня накинули прочную сеть и я безнадежно запутался в ней. К нам — ко мне и скулящей от боли и обиды собаке — шел двуногий зверь. Он бегло осмотрел покалеченную морду своего питомца и повернулся ко мне. Я не оставлял попыток сбежать, грызя ненавистную сеть зубами, царапая ее лапами и, конечно, запутываясь все больше. Человек подошел к ловушке, неторопливо поднял приклад ружья и прицельно ударил меня им по голове. Мир на некоторое время перестал существовать.
Я пришел в себя от запаха, воя и звука скребущихся когтей. Кое-как открыв глаза, я осмотрелся. Мое звериное сердце застучало как бешеное от хлынувшего в кровь адреналина. Я и сотни таких как я, оказались запертыми на звероферме.
Я увидел множество тесных клеток, в которых стонали, кричали и плакали волки, песцы, лисы, еноты и многие другие звери, которым не повезло родиться в пушистой и мягкой шубке, приглянувшейся ненасытному человеческому эго. Я видел, как метались и бросились на прутья свободолюбивые волки, как они предпочитали разбить в кровь лапы и морду, но не сдаваться на прихоть судьбы. Я видел, как крутились вокруг себя, словно гоняясь за хвостом, песцы и лисы. Выросшие на воле, они не могли осознать того, что теперь больше не будет морозного ветра в морду, что лапы больше не почувствуют снег и мягкую травку, что еще немного — и их теплые шкурки повиснут на распялках, чтобы какая-то разумная обезьяна могла похвастаться обновкой перед подругами, так же наряженными в кожу и мех мертвых зверей.
Я следил за их попытками выбраться и благословил свой незасыпающий разум за то, что догадался выучить свою семью небывалому для них трюку. По крайней мере, они на свободе и мне не надо бояться и страдать из-за того, что я не могу их защитить. Я сложил лапы и лег на дно тесной и продуваемой всеми ветрами клетки.
Когда нас пришли кормить, я с подозрением обнюхал мясо — оно показалось мне странным. Я не стал набрасывать на него, хоть и был голоден. Проследив взглядом за работниками фермы, разглядев, откуда они таскают нам столь щедрые подачки, я почувствовал, как моя шерсть встает дыбом: я увидел гору окровавленных трупов, в которых без труда узнал освежеванных волков, енотов, лис, хорьков и соболей. Нас кормили нашим будущим «во плоти».
Забившись в угол, подальше от страшной миски, я предпочел мучительно умирать от голода, но не притрагиваться к мясу собратьев по несчастью. Люди ходили мимо меня, равнодушно принося и забирая миску до тех пор, пока от меня не остались одни выпирающие кости, грозящие вот-вот прорвать шкуру. Тогда меня, ослабленного, но непокорного и пытающегося огрызаться, вытащили проволочной петлей из клетки. Я засмеялся тихим смехом обреченного — даже сейчас они боялись меня больше, чем я их!
Удар по загривку я почти приветствовал, но когда сознание вернулось, я оказался не готов к той боли, что обрушилась на меня.
Страница 5 из 12
