За машиной тянулся пыльный хвост, капот надоедливо лязгал на каждой выбоине, дорога за прошедшие два — или уже три? — года ничуть не изменилась. Бессильное и не по-летнему холодное солнце никак не могло пробиться сквозь провисшие почти до земли тучи. Дождь, собиравшийся с утра, так и не прошёл. Степь была пуста и уныла и не внушала ничего, кроме отвращения. Чахлые посевы с натугой лезли из сухой земли и желтели на корню.
Добавить в моё избранное
40 мин, 42 сек 13550
Разговор не получался. Они молчали, не мешая друг другу. Толстяк поначалу страдальчески пыхтел, тщетно силясь отыскать тему для беседы, но потом успокоился и даже ухитрился вздремнуть.
Дорога спустилась в лог, незаметно размокла, набухла грязью, и Борг заволновался. Машина у него была старенькая, она много лет служила всей семье, часто ломалась и, как это обычно бывает, в самый неподходящий момент. Грязь податливо расползалась под колёсами, налипала, не хотела отпускать, и два раза они едва не увязли. Однако движок вытянул. У Борга вспотели ладони, и он не решался их вытереть, потому что водитель он был неважный, а грязь всё не кончалась. Она была густая и липкая; от неё шёл сильный гнилостный запах, и он подумал, что никакая причина не заставила бы его выйти здесь из машины.
С востока наползали сумерки, в оврагах уже клубился мрак, и рокот двигателя сиротливо глох в степи. Стало прохладно, и толстяк поднял со своей стороны стекло. Оно противно взвизгнуло.
— Ещё километров десять, — сказал Борг.
Толстяк кивнул. Он сидел, крепко вцепившись в скобы, и прыгал вместе с машиной, но абсолютно не в такт, словно у него напрочь отсутствовало чувство ритма.
Борг изредка косился на него, пытаясь понять, правильно ли он поступил, взяв его с собой. Одному невесело, но и вдвоём выходило не лучше. Лет восемь они поддерживали знакомство, жили, можно сказать, бок о бок, работали в одной организации, хоть и в разных отделах, а поговорить и не о чем. И желания нет.
В деревню они вкатились уже в темноте. Ни одно окно не светилось, ни один фонарь. Только собаки потерянно перелаивались на окраинах, свидетельствуя, что кто-то здесь всё же ещё живёт. Слабый свет фар выхватывал из мрака то неровную дорогу, то бесконечные дощатые заборы, высокие и без единой щели. Над ними неразличимыми силуэтами едва угадывались крыши домов.
С трудом отыскав нужные ворота и не сразу достучавшись, Борг загнал машину во двор, заглушил двигатель и с наслаждением закурил. Толстяк выбрался из машины и стоял рядом, настороженно вертя головой. Хозяин закрыл ворота, задвинул тяжёлые засовы, тоже закурил. Они перекинулись несколькими ничего не значащими словами и пошли в избу. На крыльце толстяк споткнулся и чуть не упал.
— Осторожнее, — сказал хозяин. — Там ступенька подгнила.
Их не то чтобы ждали, но и не удивились. На кухне сочилась жёлтым светом закопчённая керосинка. Истошно мяукая, завертелся под ногами кот, и хозяин, ругнувшись, вышвырнул его за дверь.
Женщины было засуетились, но и Борг и толстяк отказались от ужина и упали на пол, в наспех накиданные постели. Все быстро угомонились, и дом погрузился в тишину.
Полы были грязные, загаженные кошками, от белья несло плесенью. Толстяк морщился от чужих запахов, долго умащивался и всю ночь храпел. Семь часов за рулём утомили Борга, но, как назло, в голову лезли всякие неприятные мысли, и сон к нему не шёл. За стеной кашлял хозяин, гулко тикали невидимые ходики, и лишь далеко заполночь под это тиканье он и уснул.
Утром во дворе лениво залаял пёс, учуявший, наконец, гостей. Борг открыл глаза. На кухне осторожно двигали посуду, и как-то мирно и несуетливо разговаривали женщины. За окном уже посветлело. Он не привык спать на жёстком, и у него болели рёбра.
Толстяк тоже проснулся, лежал тихо и, помаргивая, таращился на непривычную обстановку. Запахи, как видно, его уже не смущали. В деревню он выбрался едва ли не впервые в жизни и ему всё было внове. Может быть, он потому и напросился в поездку. Впечатлений необычных захотел.
— Тихо как.
Они жили в высоком доме, в старой девятиэтажке, стоящей напротив Западного вокзала. Днём и ночью звенели стёкла, подрагивал пол, ходуном ходили шкафы и стены. Жить в этом доме было сущей мукой, но никто не жаловался, не возмущался. Привыкли, и к тому же отчётливо понимали, что жаловаться и возмущаться бесполезно.
Деревенская тишина Борга угнетала. Он не ожидал, что ему будет так муторно, и поглядывал на толстяка. Тот лежал с умиротворённым лицом, сложив руки на животе. На щеке у него белело прилипшее пёрышко, седые волосы по-мальчишески топорщились. Его босые ноги торчали из-под одеяла, и он блаженно поджимал неожиданно ухоженные пальцы.
На пороге появился ребёнок. Он отодвинул простенькую застиранную занавеску, заменявшую дверь, стоял босиком, выпятив нижнюю губу. Выглядел он лет на пять, и одет был в короткие, до колен, штанишки и в рубашку с оторванным карманом. И эта нехитрая его одёжка, его худенькая фигурка, грязная мордашка и оцарапанные ноги вызвали вдруг у Борга чувство отчаянной тоски и безысходности.
Толстяк поцокал языком, как собачке, и спросил:
— Ты кто?
— Лёка, — сказал ребёнок простуженным голосом.
— Ты мальчик или девочка?
Лёка отрицательно мотнул головой и убежал.
Дорога спустилась в лог, незаметно размокла, набухла грязью, и Борг заволновался. Машина у него была старенькая, она много лет служила всей семье, часто ломалась и, как это обычно бывает, в самый неподходящий момент. Грязь податливо расползалась под колёсами, налипала, не хотела отпускать, и два раза они едва не увязли. Однако движок вытянул. У Борга вспотели ладони, и он не решался их вытереть, потому что водитель он был неважный, а грязь всё не кончалась. Она была густая и липкая; от неё шёл сильный гнилостный запах, и он подумал, что никакая причина не заставила бы его выйти здесь из машины.
С востока наползали сумерки, в оврагах уже клубился мрак, и рокот двигателя сиротливо глох в степи. Стало прохладно, и толстяк поднял со своей стороны стекло. Оно противно взвизгнуло.
— Ещё километров десять, — сказал Борг.
Толстяк кивнул. Он сидел, крепко вцепившись в скобы, и прыгал вместе с машиной, но абсолютно не в такт, словно у него напрочь отсутствовало чувство ритма.
Борг изредка косился на него, пытаясь понять, правильно ли он поступил, взяв его с собой. Одному невесело, но и вдвоём выходило не лучше. Лет восемь они поддерживали знакомство, жили, можно сказать, бок о бок, работали в одной организации, хоть и в разных отделах, а поговорить и не о чем. И желания нет.
В деревню они вкатились уже в темноте. Ни одно окно не светилось, ни один фонарь. Только собаки потерянно перелаивались на окраинах, свидетельствуя, что кто-то здесь всё же ещё живёт. Слабый свет фар выхватывал из мрака то неровную дорогу, то бесконечные дощатые заборы, высокие и без единой щели. Над ними неразличимыми силуэтами едва угадывались крыши домов.
С трудом отыскав нужные ворота и не сразу достучавшись, Борг загнал машину во двор, заглушил двигатель и с наслаждением закурил. Толстяк выбрался из машины и стоял рядом, настороженно вертя головой. Хозяин закрыл ворота, задвинул тяжёлые засовы, тоже закурил. Они перекинулись несколькими ничего не значащими словами и пошли в избу. На крыльце толстяк споткнулся и чуть не упал.
— Осторожнее, — сказал хозяин. — Там ступенька подгнила.
Их не то чтобы ждали, но и не удивились. На кухне сочилась жёлтым светом закопчённая керосинка. Истошно мяукая, завертелся под ногами кот, и хозяин, ругнувшись, вышвырнул его за дверь.
Женщины было засуетились, но и Борг и толстяк отказались от ужина и упали на пол, в наспех накиданные постели. Все быстро угомонились, и дом погрузился в тишину.
Полы были грязные, загаженные кошками, от белья несло плесенью. Толстяк морщился от чужих запахов, долго умащивался и всю ночь храпел. Семь часов за рулём утомили Борга, но, как назло, в голову лезли всякие неприятные мысли, и сон к нему не шёл. За стеной кашлял хозяин, гулко тикали невидимые ходики, и лишь далеко заполночь под это тиканье он и уснул.
Утром во дворе лениво залаял пёс, учуявший, наконец, гостей. Борг открыл глаза. На кухне осторожно двигали посуду, и как-то мирно и несуетливо разговаривали женщины. За окном уже посветлело. Он не привык спать на жёстком, и у него болели рёбра.
Толстяк тоже проснулся, лежал тихо и, помаргивая, таращился на непривычную обстановку. Запахи, как видно, его уже не смущали. В деревню он выбрался едва ли не впервые в жизни и ему всё было внове. Может быть, он потому и напросился в поездку. Впечатлений необычных захотел.
— Тихо как.
Они жили в высоком доме, в старой девятиэтажке, стоящей напротив Западного вокзала. Днём и ночью звенели стёкла, подрагивал пол, ходуном ходили шкафы и стены. Жить в этом доме было сущей мукой, но никто не жаловался, не возмущался. Привыкли, и к тому же отчётливо понимали, что жаловаться и возмущаться бесполезно.
Деревенская тишина Борга угнетала. Он не ожидал, что ему будет так муторно, и поглядывал на толстяка. Тот лежал с умиротворённым лицом, сложив руки на животе. На щеке у него белело прилипшее пёрышко, седые волосы по-мальчишески топорщились. Его босые ноги торчали из-под одеяла, и он блаженно поджимал неожиданно ухоженные пальцы.
На пороге появился ребёнок. Он отодвинул простенькую застиранную занавеску, заменявшую дверь, стоял босиком, выпятив нижнюю губу. Выглядел он лет на пять, и одет был в короткие, до колен, штанишки и в рубашку с оторванным карманом. И эта нехитрая его одёжка, его худенькая фигурка, грязная мордашка и оцарапанные ноги вызвали вдруг у Борга чувство отчаянной тоски и безысходности.
Толстяк поцокал языком, как собачке, и спросил:
— Ты кто?
— Лёка, — сказал ребёнок простуженным голосом.
— Ты мальчик или девочка?
Лёка отрицательно мотнул головой и убежал.
Страница 1 из 12
