За машиной тянулся пыльный хвост, капот надоедливо лязгал на каждой выбоине, дорога за прошедшие два — или уже три? — года ничуть не изменилась. Бессильное и не по-летнему холодное солнце никак не могло пробиться сквозь провисшие почти до земли тучи. Дождь, собиравшийся с утра, так и не прошёл. Степь была пуста и уныла и не внушала ничего, кроме отвращения. Чахлые посевы с натугой лезли из сухой земли и желтели на корню.
Добавить в моё избранное
40 мин, 42 сек 13551
Толстяк сел, почесал короткими пальцами жирную безволосую грудь, вздохнул и принялся натягивать брюки.
В окно надоедливо билась зелёная муха. Восторженно засмеялся во дворе Лёка, шумно плеснула вода. Борг смотрел на беззаботного толстяка, и внезапно его охватила зависть к этому в общем-то весьма недалёкому и во многом просто неприятному человеку, умеющему почему-то так безоглядно наслаждаться редкими минутами относительного благополучия. Сам он давно и безвозвратно утратил то, что принято называть душевным покоем, да, откровенно говоря, у него никогда и не было этого покоя. Сколько он себя помнил, его постоянно что-то угнетало, какие-то нескончаемые заботы, неотвязные проблемы, перерастающие одна в другую неприятности. И никак нельзя было сбросить их изнуряющую тяжесть хотя бы на миг, потому что всё с таким трудом построенное и нажитое тотчас бы рухнуло, превращаясь в обломки и прах.
Толстяк бездумно и, к неудовольствию Борга ничуть не фальшивя, напевал мелодию из известной оперы, и на несколько мгновений Борг всерьёз возненавидел его.
Когда толстяк вышел, Борг тоже встал, оделся и, отыскав в кармане таблетки, бросил одну под язык. Потом пригладил рукой волосы и прошел через кухню во двор. Женщины, увидев его, вежливо поздоровались. Он ответил, даже попытался изобразить улыбку. Под языком расползалась горечь.
У крыльца стояла ржавая бочка — в тёмной воде плавали комары и радужные мазутные разводы. Рядом на дощечке лежал раскисший кусок серого мыла. Борг брезгливо ополоснул лицо, мыло потрогал и пользоваться им не стал: оно пахло тухлятиной и было шершавым, как наждак.
Пёс, на редкость лохматый и симпатичный, вертелся у его ног, приветливо помахивая хвостом. Борг потянулся почесать у него за ухом, но сообразил, что придётся снова мыть руки, и осторожно отпихнул пса ногой.
На кухне толстяк что-то рассказывал женщинам. Они недоверчиво улыбались, но слушали. Хозяйка и дочь. Обе раздобревшие, широкоплечие, но очень бледные, словно выбеленные. В лице и у той и у другой ни кровинки. Да и Лёка им подстать. Он вертелся тут же и что-то уже жевал. Его почти отмыли, и он светился насквозь, как льдинка.
Борг исподволь поглядывал на дочь. Уже взрослая. И ребятёнок есть. Он помнил её совсем маленькой. Ковыляла по двору, падала, ревела. Курицу боялась.
Завтракали они вместе, за одним столом. Лёка стучал ложкой по тарелке и крошил невкусный хлеб. Хозяин молчал, молчали и женщины. Гости их ничуть не стесняли, но, видимо, так уж у них было заведено.
Толстяк принёс из машины портфель, выложил на стол консервы, колбасу, бутылку коньяка. Хозяйка сдержанно поблагодарила и откромсала Лёке кусок колбасы. А бутылку сразу припрятала.
Под конец хозяин неожиданно разговорился, пожаловался на погоду, на то, что урожай ожидается скудный, спросил, глядя в сторону:
— Ты, Митрич, чё приехал то? Прогнала?
— Упаси боже, — усмехнулся Борг. — Ты мне сейчас накаркаешь…
В прежние годы он и в самом деле, разругавшись с женой, частенько приезжал на неделю, на две, отдыхал, остывал, ходил на рыбалку. Сколько воды утекло. Ни реки той нет, ни рыбы. И с женой они давно уже не ссорились. Жили как-то мимо друг друга, привыкнув терпеть и не замечать.
— А чего ж тогда?
Борг покатал по столу хлебную крошку, сказал с неохотой:
— Дом нам тут в наследство достался. Посмотреть хочу.
— Вот оно что, — хозяин отодвинул пустую тарелку и вытер ладонью рот. Женщины украдкой переглянулись. — Тоже, значить, в деревню потянуло?
— Посмотреть просто хочу. Может — сразу продать, может — подлатать сначала… если есть что латать. Посмотрю, прикину, а потом и решать буду. Изменилось уж больно всё.
— Так лет-то сколько прошло. Всё переменилось, — хозяин осторожно отхлебнул из кружки горячий чай. — А чей дом-то? У нас в последнее время, кажись, и не помирал никто из вашей родни.
— Да нет. Это не наша родня. Не моя. Тёткиного мужа брат тут жил. Они в Германию ещё уехали. Давно, лет восемь тому. А тут написали, что всё, мол, не вернутся, и документы выслали на дом и на участок. А тётка мужа схоронила месяц назад и сама тоже… Парализовало её. Зачем ей теперь дом.
— А который дом-то, я что-то и не пойму?
— У кладбища хутор стоит. Помнишь, мы там ещё с Мигутиным дедком раков ловили?
Хозяин кивнул. В разговор вдруг вступила дочь:
— Это не там ли, где давешние беженцы зимовали? Там ведь уже больше года никто не живёт. Неужели за него кто-нибудь платить соберётся? Он ведь вроде как и ничей. Удивляюсь, как его мальчишки ещё не спалили.
— Хорошее место. И дом крепкий, — сказал хозяин. — Ребятня там, правду сказать, почудила малость… Да мужики поразжились кто чем… А так — ничего. Крепкий дом.
Женщины опять переглянулись. Борг догадывался, что у них на уме.
В окно надоедливо билась зелёная муха. Восторженно засмеялся во дворе Лёка, шумно плеснула вода. Борг смотрел на беззаботного толстяка, и внезапно его охватила зависть к этому в общем-то весьма недалёкому и во многом просто неприятному человеку, умеющему почему-то так безоглядно наслаждаться редкими минутами относительного благополучия. Сам он давно и безвозвратно утратил то, что принято называть душевным покоем, да, откровенно говоря, у него никогда и не было этого покоя. Сколько он себя помнил, его постоянно что-то угнетало, какие-то нескончаемые заботы, неотвязные проблемы, перерастающие одна в другую неприятности. И никак нельзя было сбросить их изнуряющую тяжесть хотя бы на миг, потому что всё с таким трудом построенное и нажитое тотчас бы рухнуло, превращаясь в обломки и прах.
Толстяк бездумно и, к неудовольствию Борга ничуть не фальшивя, напевал мелодию из известной оперы, и на несколько мгновений Борг всерьёз возненавидел его.
Когда толстяк вышел, Борг тоже встал, оделся и, отыскав в кармане таблетки, бросил одну под язык. Потом пригладил рукой волосы и прошел через кухню во двор. Женщины, увидев его, вежливо поздоровались. Он ответил, даже попытался изобразить улыбку. Под языком расползалась горечь.
У крыльца стояла ржавая бочка — в тёмной воде плавали комары и радужные мазутные разводы. Рядом на дощечке лежал раскисший кусок серого мыла. Борг брезгливо ополоснул лицо, мыло потрогал и пользоваться им не стал: оно пахло тухлятиной и было шершавым, как наждак.
Пёс, на редкость лохматый и симпатичный, вертелся у его ног, приветливо помахивая хвостом. Борг потянулся почесать у него за ухом, но сообразил, что придётся снова мыть руки, и осторожно отпихнул пса ногой.
На кухне толстяк что-то рассказывал женщинам. Они недоверчиво улыбались, но слушали. Хозяйка и дочь. Обе раздобревшие, широкоплечие, но очень бледные, словно выбеленные. В лице и у той и у другой ни кровинки. Да и Лёка им подстать. Он вертелся тут же и что-то уже жевал. Его почти отмыли, и он светился насквозь, как льдинка.
Борг исподволь поглядывал на дочь. Уже взрослая. И ребятёнок есть. Он помнил её совсем маленькой. Ковыляла по двору, падала, ревела. Курицу боялась.
Завтракали они вместе, за одним столом. Лёка стучал ложкой по тарелке и крошил невкусный хлеб. Хозяин молчал, молчали и женщины. Гости их ничуть не стесняли, но, видимо, так уж у них было заведено.
Толстяк принёс из машины портфель, выложил на стол консервы, колбасу, бутылку коньяка. Хозяйка сдержанно поблагодарила и откромсала Лёке кусок колбасы. А бутылку сразу припрятала.
Под конец хозяин неожиданно разговорился, пожаловался на погоду, на то, что урожай ожидается скудный, спросил, глядя в сторону:
— Ты, Митрич, чё приехал то? Прогнала?
— Упаси боже, — усмехнулся Борг. — Ты мне сейчас накаркаешь…
В прежние годы он и в самом деле, разругавшись с женой, частенько приезжал на неделю, на две, отдыхал, остывал, ходил на рыбалку. Сколько воды утекло. Ни реки той нет, ни рыбы. И с женой они давно уже не ссорились. Жили как-то мимо друг друга, привыкнув терпеть и не замечать.
— А чего ж тогда?
Борг покатал по столу хлебную крошку, сказал с неохотой:
— Дом нам тут в наследство достался. Посмотреть хочу.
— Вот оно что, — хозяин отодвинул пустую тарелку и вытер ладонью рот. Женщины украдкой переглянулись. — Тоже, значить, в деревню потянуло?
— Посмотреть просто хочу. Может — сразу продать, может — подлатать сначала… если есть что латать. Посмотрю, прикину, а потом и решать буду. Изменилось уж больно всё.
— Так лет-то сколько прошло. Всё переменилось, — хозяин осторожно отхлебнул из кружки горячий чай. — А чей дом-то? У нас в последнее время, кажись, и не помирал никто из вашей родни.
— Да нет. Это не наша родня. Не моя. Тёткиного мужа брат тут жил. Они в Германию ещё уехали. Давно, лет восемь тому. А тут написали, что всё, мол, не вернутся, и документы выслали на дом и на участок. А тётка мужа схоронила месяц назад и сама тоже… Парализовало её. Зачем ей теперь дом.
— А который дом-то, я что-то и не пойму?
— У кладбища хутор стоит. Помнишь, мы там ещё с Мигутиным дедком раков ловили?
Хозяин кивнул. В разговор вдруг вступила дочь:
— Это не там ли, где давешние беженцы зимовали? Там ведь уже больше года никто не живёт. Неужели за него кто-нибудь платить соберётся? Он ведь вроде как и ничей. Удивляюсь, как его мальчишки ещё не спалили.
— Хорошее место. И дом крепкий, — сказал хозяин. — Ребятня там, правду сказать, почудила малость… Да мужики поразжились кто чем… А так — ничего. Крепкий дом.
Женщины опять переглянулись. Борг догадывался, что у них на уме.
Страница 2 из 12
