Кто-то стоял у меня за спиной, я ощущала это физически, как тяжелый груз на плечах, тянувший меня к земле. Теплое дыхание коснулось затылка, вызывая легкую приятную дрожь. Я не боялась, во всем этом был долгожданный комфорт и покой…
Добавить в моё избранное
38 мин, 2 сек 13898
Вадим ничего ей не ответил, вновь погрузившись в свои мысли.
Похороны были назначены на одиннадцать. Стояло теплое октябрьское утро, совсем не подходящее трауру — природа только начала увядать, еще радую зелено-желтой листвой и яркими цветками примул, птицы запели с первыми лучами солнца, облюбовав поросший сорняками сад у дома, ветер стих, предупреждая, что в полдень будет очень жарко.
Вскоре дом стал похож на гудящий улей, бесконечную череду черных силуэтов, проплывающих мимо меня с какими-то нелепыми повторяющимися фразами. Но особенно громко и отчетливо звучали те, что трусливо бросали за моей спиной — они навесили на мою сестру ярлык самоубийцы, без стеснения выдавая друг другу все более сумасшедшие предположения о ее жизни и смерти. Эти падальщики пировали, а я была бессильна, бросая в их сторону осуждающие взгляды, а получая в ответ — пристыженные.
Мама настояла на открытом гробе, чтобы все присутствующие увидели ее в последний раз, в белоснежном свадебном платье, которое всего два года назад было надето на ней по совершенно другому случаю. Сестра походила на фарфоровую куклу, безупречную копию самой себя. Я не хотела запоминать ее такой, но была не вправе выбирать. Как ни старались в морге, им не удалось полностью скрыть сине-багряный след от веревки на ее тонкой бледной шее. Мама прикрыла его шифоновым шарфом, но он все равно был там.
Все похороны Вадим держался в стороне, сторонясь людей и только молчаливо кивая на высказанные соболезнования. Убитый горем или виной? Я наблюдала за ним, не в силах выкинуть из головы мысль, что Таня хотела мне что-то сказать, но я не могла принять столь очевидных вещей. Лишь раз мне удалось застать мужчину за разговором. Спрятавшись от гостей в буйных зарослях сада, он о чем-то шептался с Дианой, бывшей подругой сестры, так бесцеремонно заявившейся на ее похороны после всего случившегося между ними и изображавшей великую скорбь.
— Ты ее сюда пригласила? — спросила я у мамы, когда мы столкнулись на кухне. — Зачем?
— Они же с Таней так дружили, сейчас не время вспоминать прошлые обиды.
— Она предала Таню…
— Какая теперь разница? — В ее глазах отразилась такая неимоверная боль, что я больше не решилась поднимать эту тему.
Каким бы бесконечным не казался этот день, мы все-таки смогли его пережить. К вечеру дом затих, став еще более заброшенным, чем утром. Механически, практически не осознавая своих действия из-за усталости, мы с мамой навели в нем хоть какую-то видимость порядка, расселили по комнатам оставшихся на ночь гостей, и только тогда позволили себе в полной мере осознать — Таня к нам больше не вернется.
— Я принесла тебе одеяло, если вдруг ночью похолодает.
Вадим кивнул, не особо проникшись моей заботой.
— Оставь на кресле.
Мы с ним никогда особо не дружили, да и сейчас, хоть и связанные общей потерей, не собирались что-то менять в отношениях. Он присел на край кровати, развязывая галстук и отбрасывая его в сторону.
— О чем вы разговаривали с Дианой?
— Что? — Он поднял на меня красные опухшие глаза, но практически тут же отвернулся. — Она принесла свои соболезнования.
— Вы с ней и раньше виделись?
— Это допрос?
— Я просто хочу понять, с каких пор она стала подругой семьи.
— Аня, просто уходи. — Вадим потер переносицу двумя пальцами, закрывая глаза. — Я очень устал.
— Ты же знаешь, почему она это сделала? Ты был рядом с ней..
— Я не знаю! — Он резко вскочил и толкнул меня в плечо, достаточно сильно, чтобы я отступила назад, задев рукой дверной косяк. — Уходи!
Я потерла ушибленный локоть, но промолчала. Этот день просто нужно было пережить.
Мне нечем было дышать, я чувствовала, как по разгоряченным щекам катятся слезы, слышала свой сдавленный хрип, но ничего не могла поделать. Тело больше мне не принадлежало, извиваясь в неконтролируемых судорогах. Легкие выжигало от нехватки кислорода, казалось, грудная клетка вот-вот разорвется, но мои мучения не прекращались. Темнота кружила рядом, подступая ближе, но только с усмешкой наблюдая за моей агонией. Чье-то горячее дыхание коснулось уха, я слышала чей-то голос, тихим шепотом зависший в воздухе, но не могла разобрать ни слова…
Снова кошмар. Даже с успокоительным, мне удалось проспать чуть больше трех часов — стрелки показывали начало второго, в доме царила сонная тишина, ни единого шороха и ни единого скрипа. Я беспокойно проворочалась в кровати несколько минут, а потом спустилась вниз, чувствуя, что горло пересохло от жажды. Кошмары начались после смерти сестры и с каждой ночью становились все реальнее, истощая меня физически. Я до сих пор чувствовала боль в шее, словно ее стягивала невидимая удавка. Было ли что-то более жуткое, чем бродить по темноту полупустому дому, встречая на своем пути занавешенные тканью зеркала и портреты, перетянутые черной лентой — мама развесила их по всему дому, будто без этого напоминания мы могли забыть, почему здесь собрались.
Похороны были назначены на одиннадцать. Стояло теплое октябрьское утро, совсем не подходящее трауру — природа только начала увядать, еще радую зелено-желтой листвой и яркими цветками примул, птицы запели с первыми лучами солнца, облюбовав поросший сорняками сад у дома, ветер стих, предупреждая, что в полдень будет очень жарко.
Вскоре дом стал похож на гудящий улей, бесконечную череду черных силуэтов, проплывающих мимо меня с какими-то нелепыми повторяющимися фразами. Но особенно громко и отчетливо звучали те, что трусливо бросали за моей спиной — они навесили на мою сестру ярлык самоубийцы, без стеснения выдавая друг другу все более сумасшедшие предположения о ее жизни и смерти. Эти падальщики пировали, а я была бессильна, бросая в их сторону осуждающие взгляды, а получая в ответ — пристыженные.
Мама настояла на открытом гробе, чтобы все присутствующие увидели ее в последний раз, в белоснежном свадебном платье, которое всего два года назад было надето на ней по совершенно другому случаю. Сестра походила на фарфоровую куклу, безупречную копию самой себя. Я не хотела запоминать ее такой, но была не вправе выбирать. Как ни старались в морге, им не удалось полностью скрыть сине-багряный след от веревки на ее тонкой бледной шее. Мама прикрыла его шифоновым шарфом, но он все равно был там.
Все похороны Вадим держался в стороне, сторонясь людей и только молчаливо кивая на высказанные соболезнования. Убитый горем или виной? Я наблюдала за ним, не в силах выкинуть из головы мысль, что Таня хотела мне что-то сказать, но я не могла принять столь очевидных вещей. Лишь раз мне удалось застать мужчину за разговором. Спрятавшись от гостей в буйных зарослях сада, он о чем-то шептался с Дианой, бывшей подругой сестры, так бесцеремонно заявившейся на ее похороны после всего случившегося между ними и изображавшей великую скорбь.
— Ты ее сюда пригласила? — спросила я у мамы, когда мы столкнулись на кухне. — Зачем?
— Они же с Таней так дружили, сейчас не время вспоминать прошлые обиды.
— Она предала Таню…
— Какая теперь разница? — В ее глазах отразилась такая неимоверная боль, что я больше не решилась поднимать эту тему.
Каким бы бесконечным не казался этот день, мы все-таки смогли его пережить. К вечеру дом затих, став еще более заброшенным, чем утром. Механически, практически не осознавая своих действия из-за усталости, мы с мамой навели в нем хоть какую-то видимость порядка, расселили по комнатам оставшихся на ночь гостей, и только тогда позволили себе в полной мере осознать — Таня к нам больше не вернется.
— Я принесла тебе одеяло, если вдруг ночью похолодает.
Вадим кивнул, не особо проникшись моей заботой.
— Оставь на кресле.
Мы с ним никогда особо не дружили, да и сейчас, хоть и связанные общей потерей, не собирались что-то менять в отношениях. Он присел на край кровати, развязывая галстук и отбрасывая его в сторону.
— О чем вы разговаривали с Дианой?
— Что? — Он поднял на меня красные опухшие глаза, но практически тут же отвернулся. — Она принесла свои соболезнования.
— Вы с ней и раньше виделись?
— Это допрос?
— Я просто хочу понять, с каких пор она стала подругой семьи.
— Аня, просто уходи. — Вадим потер переносицу двумя пальцами, закрывая глаза. — Я очень устал.
— Ты же знаешь, почему она это сделала? Ты был рядом с ней..
— Я не знаю! — Он резко вскочил и толкнул меня в плечо, достаточно сильно, чтобы я отступила назад, задев рукой дверной косяк. — Уходи!
Я потерла ушибленный локоть, но промолчала. Этот день просто нужно было пережить.
Мне нечем было дышать, я чувствовала, как по разгоряченным щекам катятся слезы, слышала свой сдавленный хрип, но ничего не могла поделать. Тело больше мне не принадлежало, извиваясь в неконтролируемых судорогах. Легкие выжигало от нехватки кислорода, казалось, грудная клетка вот-вот разорвется, но мои мучения не прекращались. Темнота кружила рядом, подступая ближе, но только с усмешкой наблюдая за моей агонией. Чье-то горячее дыхание коснулось уха, я слышала чей-то голос, тихим шепотом зависший в воздухе, но не могла разобрать ни слова…
Снова кошмар. Даже с успокоительным, мне удалось проспать чуть больше трех часов — стрелки показывали начало второго, в доме царила сонная тишина, ни единого шороха и ни единого скрипа. Я беспокойно проворочалась в кровати несколько минут, а потом спустилась вниз, чувствуя, что горло пересохло от жажды. Кошмары начались после смерти сестры и с каждой ночью становились все реальнее, истощая меня физически. Я до сих пор чувствовала боль в шее, словно ее стягивала невидимая удавка. Было ли что-то более жуткое, чем бродить по темноту полупустому дому, встречая на своем пути занавешенные тканью зеркала и портреты, перетянутые черной лентой — мама развесила их по всему дому, будто без этого напоминания мы могли забыть, почему здесь собрались.
Страница 2 из 11
