— Двадцать первое третьего месяца дома… двадцать первое… я видел… стекла, чтоб вас… дайте мне стекла! Вы не понимаете! Я знаю! Мой сын!… Марций! Стекла… дайте…
Добавить в моё избранное
32 мин, 22 сек 4254
Какой-то коричневый дом с красным пятном на окне.
Были проблески сознания. Проронил три несвязанные фразы: «Почему вы смотрите не на меня», «верните ручку», «что за полоса перед моим лицом».
Леший выхватил у меня рисунок, забился в угол, смотрит на него и бормочет (до сих пор). Не отнимаем, ведет себя тихо.
27 июня.
Леший провел за созерцанием нарисованного дома несколько часов. Потом заявил, что говорить с Художником надо в рисованный дом. Мне лично больше нравилось, когда он командовал невидимой «центурией зеленой нечисти из Галлии». Не люблю перемен у психов: не знаешь, чего ждать.
Росин проснулся с болью в голове и чувством непонимания, какой сегодня день, надо ли идти на работу, работает ли он вообще, было ли вчера… Он вытащил из кармана ручку и блокнот, чтобы записать в дневнике пару строк… и то, и другое выпало из рук. Что-то случилось с глазами. Он видел только впереди, мир же справа и слева был погружен во тьму. Он видел попавшие в его поле зрения «части» незнакомого мужчины в белом халате, сидящего напротив. Кажется, мужчина обращался к нему, но почему-то смотрел в сторону. Росин ненавидел, когда собеседник говорил в пустоту. И что, черт возьми, за черная широкая полоса перед глазами? Он был напуган.
— Смотрите, пожалуйста, на меня, когда со мной разговариваете. И что за полоса у меня перед глазами?
Незнакомец (Михаил возмутился: «А, как собственно, он попал ко мне в квартиру!?»), жестикулируя куда-то в сторону, ответил:
— Я смотрю прямо вам в глаза! И у вас перед лицом ничего нет, успокойтесь, пожалуйста.
Росин, напуганный тоннельным зрением и странной широкой полосой, разделяющей и без того ничтожно малый кусок реальности, чуть опустил глаза и замер в ужасе. Внизу рамки, ограничивающей от него мир, алел красивый большой мак.
Сердце бешено забилось, наполнив голову, казалось, потоками крови, от которых она стала тяжелее чугунного котелка, в ушах раздался заунывный звон, глаза пронзила резкая боль и мутная тошнота поползла вверх.
Окруженный черной темнотой квадрат реальности с широкой полосой посередине был оконной рамой, тщательно вырисованной когда-то Михаилом. На подоконнике прямо на кончике стебелька стоял мак … Росин забыл пририсовать вазу.
Его ноги стали ватными и неестественно подогнулись, будто потеряли костную основу, он тихо оседал в темном нарисованном доме под тихое полумертвое эхо: «Помогите»…
… Он очнулся в темной комнате и огляделся: помещение было абсолютно пусто, темные стены прорезали лишь четыре маленьких окошка, очень маленьких окошка… двери не было. Через оконные проемы лился мягкий свет. Росин вскочил на ноги, бросился к окну и жадно прильнул к выходу в реальный мир. Там, в недоступной теперь ему действительности, копошились какие-то люди. Проем сильно ограничивал поле зрения, но Михаилу удалось рассмотреть серые стены, людей в белых халатах, мелькающих то и дело перед глазами. «Больница?», — мелькнуло было в мозгу, но неожиданно в окне показалась огромная странная старая морда с мутными глазами. Глаза смотрели прямо на Росина… но как-то странно… Сквозь медленно отступающий шок до Михаила пробивалась речь. Мягкий спокойный голос просил какого-то лешего отдать рисунок. Росин сложил руки в знак мольбы и обратился к странным глазам в окне:
— Умоляю, помогите мне…
Доктор Рисман не мог убедить Лешего позволить медсестре увести его на процедуры. Сумасшедший старик, всегда общительный, с охотой рассказывающий о подвигах своей центурии, теперь не обращал ни на кого внимания: он застыл, вглядываясь в рисунок, который выхватил вчера из рук доктора и с которым ни за что не хотел расставаться.
Леший провел в клинике больше двадцати лет и стал для персонала родным. Рисман хорошо помнил тот день, когда в дверях его кабинета показался сорокалетний голый мужчина в бумажном, наспех сделанном, костюме римского легионера. Он вырвал одну руку из железной хватки санитара и, размахивая нарисованным же орлом, громко призывал всех немедленно выступить против варваров… Молодые санитары любили подыгрывать новенькому и «вступили» в ряды его центурии, воюющей в Галлии. Правда, никто так и не понял, почему ее составляла«зеленая нечисть». Тогда забавного мужчину прозвали «центурионом». Но долгие годы в клинике превратили крепкого сильного «центуриона» в седого, морщинистого, худенького старика со всклоченными волосами. Большая часть персонала сменилась, а молодые прозвали старика Лешим.
Лешего любили все. Когда все в жизни казалось вдруг серым или враждебным, и санитары, и доктора, втихоря друг от друга, тянулись в «театр» — палату Лешего, неплохо разбирающегося в римской истории и имеющего богатую фантазию, послушать его невообразимые для здорового мозга рассказы, сопровождаемые активными действиями больного.
С появлением в клинике Художника веселый Леший превратился в озабоченного тихого старика, неподвижно сидящего в углу на полу и пристально вглядывающегося в рисунок.
Были проблески сознания. Проронил три несвязанные фразы: «Почему вы смотрите не на меня», «верните ручку», «что за полоса перед моим лицом».
Леший выхватил у меня рисунок, забился в угол, смотрит на него и бормочет (до сих пор). Не отнимаем, ведет себя тихо.
27 июня.
Леший провел за созерцанием нарисованного дома несколько часов. Потом заявил, что говорить с Художником надо в рисованный дом. Мне лично больше нравилось, когда он командовал невидимой «центурией зеленой нечисти из Галлии». Не люблю перемен у психов: не знаешь, чего ждать.
Росин проснулся с болью в голове и чувством непонимания, какой сегодня день, надо ли идти на работу, работает ли он вообще, было ли вчера… Он вытащил из кармана ручку и блокнот, чтобы записать в дневнике пару строк… и то, и другое выпало из рук. Что-то случилось с глазами. Он видел только впереди, мир же справа и слева был погружен во тьму. Он видел попавшие в его поле зрения «части» незнакомого мужчины в белом халате, сидящего напротив. Кажется, мужчина обращался к нему, но почему-то смотрел в сторону. Росин ненавидел, когда собеседник говорил в пустоту. И что, черт возьми, за черная широкая полоса перед глазами? Он был напуган.
— Смотрите, пожалуйста, на меня, когда со мной разговариваете. И что за полоса у меня перед глазами?
Незнакомец (Михаил возмутился: «А, как собственно, он попал ко мне в квартиру!?»), жестикулируя куда-то в сторону, ответил:
— Я смотрю прямо вам в глаза! И у вас перед лицом ничего нет, успокойтесь, пожалуйста.
Росин, напуганный тоннельным зрением и странной широкой полосой, разделяющей и без того ничтожно малый кусок реальности, чуть опустил глаза и замер в ужасе. Внизу рамки, ограничивающей от него мир, алел красивый большой мак.
Сердце бешено забилось, наполнив голову, казалось, потоками крови, от которых она стала тяжелее чугунного котелка, в ушах раздался заунывный звон, глаза пронзила резкая боль и мутная тошнота поползла вверх.
Окруженный черной темнотой квадрат реальности с широкой полосой посередине был оконной рамой, тщательно вырисованной когда-то Михаилом. На подоконнике прямо на кончике стебелька стоял мак … Росин забыл пририсовать вазу.
Его ноги стали ватными и неестественно подогнулись, будто потеряли костную основу, он тихо оседал в темном нарисованном доме под тихое полумертвое эхо: «Помогите»…
… Он очнулся в темной комнате и огляделся: помещение было абсолютно пусто, темные стены прорезали лишь четыре маленьких окошка, очень маленьких окошка… двери не было. Через оконные проемы лился мягкий свет. Росин вскочил на ноги, бросился к окну и жадно прильнул к выходу в реальный мир. Там, в недоступной теперь ему действительности, копошились какие-то люди. Проем сильно ограничивал поле зрения, но Михаилу удалось рассмотреть серые стены, людей в белых халатах, мелькающих то и дело перед глазами. «Больница?», — мелькнуло было в мозгу, но неожиданно в окне показалась огромная странная старая морда с мутными глазами. Глаза смотрели прямо на Росина… но как-то странно… Сквозь медленно отступающий шок до Михаила пробивалась речь. Мягкий спокойный голос просил какого-то лешего отдать рисунок. Росин сложил руки в знак мольбы и обратился к странным глазам в окне:
— Умоляю, помогите мне…
Доктор Рисман не мог убедить Лешего позволить медсестре увести его на процедуры. Сумасшедший старик, всегда общительный, с охотой рассказывающий о подвигах своей центурии, теперь не обращал ни на кого внимания: он застыл, вглядываясь в рисунок, который выхватил вчера из рук доктора и с которым ни за что не хотел расставаться.
Леший провел в клинике больше двадцати лет и стал для персонала родным. Рисман хорошо помнил тот день, когда в дверях его кабинета показался сорокалетний голый мужчина в бумажном, наспех сделанном, костюме римского легионера. Он вырвал одну руку из железной хватки санитара и, размахивая нарисованным же орлом, громко призывал всех немедленно выступить против варваров… Молодые санитары любили подыгрывать новенькому и «вступили» в ряды его центурии, воюющей в Галлии. Правда, никто так и не понял, почему ее составляла«зеленая нечисть». Тогда забавного мужчину прозвали «центурионом». Но долгие годы в клинике превратили крепкого сильного «центуриона» в седого, морщинистого, худенького старика со всклоченными волосами. Большая часть персонала сменилась, а молодые прозвали старика Лешим.
Лешего любили все. Когда все в жизни казалось вдруг серым или враждебным, и санитары, и доктора, втихоря друг от друга, тянулись в «театр» — палату Лешего, неплохо разбирающегося в римской истории и имеющего богатую фантазию, послушать его невообразимые для здорового мозга рассказы, сопровождаемые активными действиями больного.
С появлением в клинике Художника веселый Леший превратился в озабоченного тихого старика, неподвижно сидящего в углу на полу и пристально вглядывающегося в рисунок.
Страница 2 из 10
