— Двадцать первое третьего месяца дома… двадцать первое… я видел… стекла, чтоб вас… дайте мне стекла! Вы не понимаете! Я знаю! Мой сын!… Марций! Стекла… дайте…
Добавить в моё избранное
32 мин, 22 сек 4256
Он прищуривался и подносил картинку к самому носу, словно пытался рассмотреть какую-то мелкую деталь. Склонившаяся над ним медсестра Вера тщетно пыталась достучаться до сознания Лешего. Неожиданно старик вскочил, растолкав окруживших его медработников, и накинулся на Рисмана, тыча пальцем в рисунок:
— Доктор, доктор! — он схватил Рисмана за рукав и начал его трясти изо всех сил, — там… там в домике Марций! Потерявшийся еще в Галлии Марций из моей центурии! Надо его вытащить! Доктор! Давайте потянем вместе!
Из записей доктора Рисмана
29 июня.
Леший утверждает, что в нарисованном доме сидит его солдат, и просит о помощи. Его неподвижные сидения часами в углу сменились приступами гиперактивности. Когда кто-то заговаривает с Художником, Леший тычет пальцами в окна дома на рисунке и требует обращаться непосредственно через окно.
Сегодня ночью санитар вытащил у него из-под подушки рисунок. Признаюсь, я долго вглядывался в дом — ничего. Я что, поверил ему? Так и сам свихнешься.
Из дневника Михаила Росина
Теперь точно не знаю, какое число какого месяца. Путь будет
«Первое Месяца Дома».
Я теряюсь в догадках, что со мной произошло. В рисованные дома люди не попадают — это ясно. Значит, я сошел с ума. Это подтверждают разговоры снаружи. О Боже! Снаружи чего? Неважно. Но если я псих, почему я способен думать об этом, почему я могу логически мыслить? Или это мне только кажется?
Я одинок. Хотя не совсем. У меня есть моя ручка и блокнот, правда чернил осталась одна треть. И у меня есть друг, боюсь, что воображаемый. Он всегда заглядывает в окна (а вдруг это одни глаза без человека как одна улыбка без кота?) и называет меня Марцием. Впрочем, кто знает, кто я? Где теперь гарантия, что я Михаил Викторович Росин, что родился в 1969-м, что я видел настоящий мир, что я не бабочка… Ха! А вот вопрос: а был ли Чжуан Цзи или я его придумал? А был ли я, или я это вот «это»! Почему я не нарисовал дверь? Окно слишком мало… слишком… Это сон! Это точно сон, иначе… Почему я не нарисовал дверь!
Второе Месяца Дома
Неожиданно вспомнил сегодня, что, думая о моем доме, предполагал на чердаке маленькое окошко на «ту сторону», в сад. Полдня уже сижу в раздумьях — подняться на чердак или нет: боюсь смотреть через то окно, если оно там есть. Понимаю, что идти надо. Надеюсь, не сломаю шею, поднимаясь по выдуманной лестнице. Очень боюсь лестниц!
Всю жизнь мне снятся лестницы в разных многоэтажных домах. В этих снах мне обязательно надо попасть наверх, но лестничные пролеты перед нужным этажом всегда отсутствуют, и я могу лишь наблюдать заветную дверь и мучиться, что не могу попасть туда, а это — единственный выход. Я так и не разгадал за сорок лет, почему мне туда надо и почему меня не пускают…
Я решился проверить чердак. Если, друг мой дневник, я не вернусь, не скучай тут.
Михаил тяжело вздохнул и отложил в сторону дневник с ручкой, заметив, что чернила неумолимо, как время из песочных часов, стремятся к пустоте. Он поднялся и прищурился в сторону темного угла, откуда ему редкими хилыми перекладинами угрожала лестница. Росин долго стоял в нерешительности, пытаясь разобраться, предполагал ли он лестницу, воображая во время рисования окно на чердаке, или она теперь просто казалась ему. Он мучительно думал, на какой из подозрительно предательских ступеней он обнаружит призрачность этого сооружения, и если лестница реальна, то не уведет ли она в бесконечный верх, где, как в снах, оборвется последним и (холодный пот неожиданно прилип к спине) предыдущим пролетом.
Неведомая чернота наблюдала сверху за нерешительностью Михаила, поставившего ногу на первую ступеньку. Он попрыгал на ней одной ногой, не отрывая другую от пола, проверяя надежность лестницы и, проклиная себя за любовь к неизведанным уголкам реальности, медленно поставил ногу на вторую ступеньку. Неожиданно отступившая темнота приоткрыла над ним крышу дома с малюсеньким окошком под ней. Пола, отделяющего комнату от чердака, не было, но, к счастью, окно располагалось точно напротив последней ступени, так что ему не пришлось подняться выше своего роста. Росин зажмурился, приставил лицо к нарисованному окну и, сосчитав до трех, открыл глаза.
Перед ним, протискиваясь сквозь маленькое окошко, предстал статичный, по-настоящему мертвый мир: серое, неаккуратно наспех заштрихованное небо тяжело нависло над неподвижной, ощерившейся жесткими штрихами разных цветов травой. Озеро, протянувшееся от дома до горизонта, влагу которого он «вдыхал», медитируя часами перед рисунком, оказалось безжизненной серой зеркальной поверхностью, отражающей одинокое корявое мертвое дерево. Нарисованный им мир был безнадежно мертв…
Из дневника Михаила Росина
Третье Месяца Дома.
Наверное, это глупо, но я нарисовал на стене дверь. Если мне удалось медитацией попасть в дом… какую чушь я несу! Нет, не чушь.
— Доктор, доктор! — он схватил Рисмана за рукав и начал его трясти изо всех сил, — там… там в домике Марций! Потерявшийся еще в Галлии Марций из моей центурии! Надо его вытащить! Доктор! Давайте потянем вместе!
Из записей доктора Рисмана
29 июня.
Леший утверждает, что в нарисованном доме сидит его солдат, и просит о помощи. Его неподвижные сидения часами в углу сменились приступами гиперактивности. Когда кто-то заговаривает с Художником, Леший тычет пальцами в окна дома на рисунке и требует обращаться непосредственно через окно.
Сегодня ночью санитар вытащил у него из-под подушки рисунок. Признаюсь, я долго вглядывался в дом — ничего. Я что, поверил ему? Так и сам свихнешься.
Из дневника Михаила Росина
Теперь точно не знаю, какое число какого месяца. Путь будет
«Первое Месяца Дома».
Я теряюсь в догадках, что со мной произошло. В рисованные дома люди не попадают — это ясно. Значит, я сошел с ума. Это подтверждают разговоры снаружи. О Боже! Снаружи чего? Неважно. Но если я псих, почему я способен думать об этом, почему я могу логически мыслить? Или это мне только кажется?
Я одинок. Хотя не совсем. У меня есть моя ручка и блокнот, правда чернил осталась одна треть. И у меня есть друг, боюсь, что воображаемый. Он всегда заглядывает в окна (а вдруг это одни глаза без человека как одна улыбка без кота?) и называет меня Марцием. Впрочем, кто знает, кто я? Где теперь гарантия, что я Михаил Викторович Росин, что родился в 1969-м, что я видел настоящий мир, что я не бабочка… Ха! А вот вопрос: а был ли Чжуан Цзи или я его придумал? А был ли я, или я это вот «это»! Почему я не нарисовал дверь? Окно слишком мало… слишком… Это сон! Это точно сон, иначе… Почему я не нарисовал дверь!
Второе Месяца Дома
Неожиданно вспомнил сегодня, что, думая о моем доме, предполагал на чердаке маленькое окошко на «ту сторону», в сад. Полдня уже сижу в раздумьях — подняться на чердак или нет: боюсь смотреть через то окно, если оно там есть. Понимаю, что идти надо. Надеюсь, не сломаю шею, поднимаясь по выдуманной лестнице. Очень боюсь лестниц!
Всю жизнь мне снятся лестницы в разных многоэтажных домах. В этих снах мне обязательно надо попасть наверх, но лестничные пролеты перед нужным этажом всегда отсутствуют, и я могу лишь наблюдать заветную дверь и мучиться, что не могу попасть туда, а это — единственный выход. Я так и не разгадал за сорок лет, почему мне туда надо и почему меня не пускают…
Я решился проверить чердак. Если, друг мой дневник, я не вернусь, не скучай тут.
Михаил тяжело вздохнул и отложил в сторону дневник с ручкой, заметив, что чернила неумолимо, как время из песочных часов, стремятся к пустоте. Он поднялся и прищурился в сторону темного угла, откуда ему редкими хилыми перекладинами угрожала лестница. Росин долго стоял в нерешительности, пытаясь разобраться, предполагал ли он лестницу, воображая во время рисования окно на чердаке, или она теперь просто казалась ему. Он мучительно думал, на какой из подозрительно предательских ступеней он обнаружит призрачность этого сооружения, и если лестница реальна, то не уведет ли она в бесконечный верх, где, как в снах, оборвется последним и (холодный пот неожиданно прилип к спине) предыдущим пролетом.
Неведомая чернота наблюдала сверху за нерешительностью Михаила, поставившего ногу на первую ступеньку. Он попрыгал на ней одной ногой, не отрывая другую от пола, проверяя надежность лестницы и, проклиная себя за любовь к неизведанным уголкам реальности, медленно поставил ногу на вторую ступеньку. Неожиданно отступившая темнота приоткрыла над ним крышу дома с малюсеньким окошком под ней. Пола, отделяющего комнату от чердака, не было, но, к счастью, окно располагалось точно напротив последней ступени, так что ему не пришлось подняться выше своего роста. Росин зажмурился, приставил лицо к нарисованному окну и, сосчитав до трех, открыл глаза.
Перед ним, протискиваясь сквозь маленькое окошко, предстал статичный, по-настоящему мертвый мир: серое, неаккуратно наспех заштрихованное небо тяжело нависло над неподвижной, ощерившейся жесткими штрихами разных цветов травой. Озеро, протянувшееся от дома до горизонта, влагу которого он «вдыхал», медитируя часами перед рисунком, оказалось безжизненной серой зеркальной поверхностью, отражающей одинокое корявое мертвое дерево. Нарисованный им мир был безнадежно мертв…
Из дневника Михаила Росина
Третье Месяца Дома.
Наверное, это глупо, но я нарисовал на стене дверь. Если мне удалось медитацией попасть в дом… какую чушь я несу! Нет, не чушь.
Страница 3 из 10
