Синий прямоугольник окна фоном для еще более темных, синих цветов. Углов в комнате не видно, и чье-то присутствие воспринимается только по движению воздуха. А потом вдруг окно меркнет сильнее — силуэт на нем, как дверь в никуда…
Добавить в моё избранное
25 мин, 35 сек 12673
— Я постараюсь, — не возразил Амаири.
Родителям он сказал, что отдохнул хорошо — участок большой, сад, рядом река, а еще парк Ронвы со старым замком… Иногда ему казалось — все было сном. И когда закружились первые снежинки, Амаири не вспомнилось, как Вирмиоми указывала ему что-то в небе, а всего лишь подумалось: вот и зима.
Но потом он вдруг стал просыпаться ночами — будто кто-то подходил к кровати и смотрел на него спящего…
Время от времени звонил Гиркайн, — Амаири говорил, что было много работы и родители просили его кое-что сделать. Новый год он должен был встретить с ними, а на Рождество пришлось пообещать брату, что обязательно приедет.
Он приехал, когда уже смеркалось, из синих сумерек вылетали бледные снежинки и льнули к его теплому лицу. Всю дорогу в машине Амаири промолчал, — брат напоминал ему этот автомобиль — сверкающий эмалью и пахнущий бензином, — на автомобилях хорошо гоняться по кругу, получать призы за скорость, но на них никогда не доберешься до места — обязательно потеряешь себя по дороге.
Дом был украшен гирляндами лампочек, над входом висел венок из сосновых веток. В гостиной стояла нарядная елка.
Гиркайн и Ноэле улыбались: друг другу, Амаири, детям. Молодой человек подумал, как это странно, что они встречают православное Рождество: они до сих пор, а сейчас особенно, напоминали ему героев американских фильмов — о том же Рождестве или успешной карьере…
За столом сидели долго, рядом мерцал телевизор. Потом Гино и Вирмиоми отослали спать, а Ноэле все предлагала то вина, то пирога Амаири. Наконец он стал зевать, и еще совсем свежие хозяева, посмеиваясь, проводили его до комнаты — все той же, которую он занимал осенью.
И опять Амаири разбудило ощущение, будто кто-то глядит на него: в окно, сквозь занавеску светила почти полная луна, — было ясно, вслед за пасмурным днем, ночь наступила прозрачная и холодная. И в голове молодого человека тучи и туман куда-то отступили, — чтобы не забыть, он решил записать, вернее, зарисовать, схему чего-то… чего-то… К чему это могло относиться, Амаири так и не понял, но что оно должно быть именно таким — ничуть не сомневался. Не вспомнив спросонья, что здесь везде всегда лежат склейки для заметок, он ощупью отыскал в сумке блокнот, который таскал с собой — для разных записей: интересное лицо, разговор или наметки стиха… При лунном свете на столике у окна начертил нечто вроде детского солнышка и цветочков вокруг. Затем снова лег и, улыбаясь, заснул.
Поутру сон Амаири прервался привычным впечатлением чужого взгляда, — но на этот раз на него и вправду смотрели: еще не рассвело, и в синем сумраке он угадал по силуэту Вирмиоми, присевшую в изножье кровати.
— Который час? — спросил он севшим со сна голосом.
— Начало десятого, — ответила девушка.
И дальше говорила не останавливаясь, — Амаири не перебивал ее вопросами: в редеющих сумерках казалось лишним что либо уточнять; не хотелось ему также двигаться или возмущаться — все истает, уплывет, как ночь, как время, — и только луна опять взошла, напоминая, что очень многому свойственно возвращаться, повторяясь. Ему показалось еще, будто он уже все это знал: и то, что она не дочь Гиркайна, и еще про одного ребенка Веллетина, самоубившегося, только чтобы не выдать отгадку, и про глупого ассистента отца, который думал, что за сотрудничество получит доступ к дорогим препаратам и оборудованию и сможет сам воспользоваться открытием… и замороженные гениталии Веллетина он как бы видел своими глазами.
— Они говорят — у нас примитивное, не абстрактное мышление. Правда, в бога и загробную жизнь мы так же, как и они, не умеем верить… А значит и в справедливое возмездие. Прощай, братик. Ты везучий.
Она тихонько вышла, а Амаири еще полежал — даже с закрытыми глазами: словно он еще не проснулся, словно девушка была частью ночных видений, которые рассеются с приходом нового дня. Про ночное озарение напомнил блокнот — страница с рисунком была выдрана, но плохо различимый отпечаток его сохранился на следующей…
Спустившись вниз — уже одетый, с сумкой через плечо, Амаири увидел непривычно не накрашенную Ноэле, — она сидела в халате на диване, на столике перед ней остывал кофе, дымилась сигарета в пепельнице. Женщина равнодушно, мельком взглянула на него и опять уставилась в задумчивости на чашку, она даже не сделала попытки ответить на его «до свиданья», которое Ааири все-таки произнес, хотя понимал, что оно ни к чему.
Он вернулся домой и стал ждать, когда ему позвонит Гиркайн, — возможно, предполагая, что тому захочется как-то закруглить историю их отношений, возможно, помня о его замечании насчет Вирмиоми… Но прошла неделя, две, месяц, а брат не звонил. Когда сошел снег, Амаири не выдержал и поехал в Ронву: дом стоял на месте, но калитка в заборе была заперта, — постояв немного, вглядываясь в тусклые стекла окон, юноша уже собирался перелезть через ограду, чтобы окончательно убедиться — там никого нет, но какой-то человек, кажется, сосед, избавил его от труда, крикнув, что да, никого нет, и уже давно никто не появлялся…
Родителям он сказал, что отдохнул хорошо — участок большой, сад, рядом река, а еще парк Ронвы со старым замком… Иногда ему казалось — все было сном. И когда закружились первые снежинки, Амаири не вспомнилось, как Вирмиоми указывала ему что-то в небе, а всего лишь подумалось: вот и зима.
Но потом он вдруг стал просыпаться ночами — будто кто-то подходил к кровати и смотрел на него спящего…
Время от времени звонил Гиркайн, — Амаири говорил, что было много работы и родители просили его кое-что сделать. Новый год он должен был встретить с ними, а на Рождество пришлось пообещать брату, что обязательно приедет.
Он приехал, когда уже смеркалось, из синих сумерек вылетали бледные снежинки и льнули к его теплому лицу. Всю дорогу в машине Амаири промолчал, — брат напоминал ему этот автомобиль — сверкающий эмалью и пахнущий бензином, — на автомобилях хорошо гоняться по кругу, получать призы за скорость, но на них никогда не доберешься до места — обязательно потеряешь себя по дороге.
Дом был украшен гирляндами лампочек, над входом висел венок из сосновых веток. В гостиной стояла нарядная елка.
Гиркайн и Ноэле улыбались: друг другу, Амаири, детям. Молодой человек подумал, как это странно, что они встречают православное Рождество: они до сих пор, а сейчас особенно, напоминали ему героев американских фильмов — о том же Рождестве или успешной карьере…
За столом сидели долго, рядом мерцал телевизор. Потом Гино и Вирмиоми отослали спать, а Ноэле все предлагала то вина, то пирога Амаири. Наконец он стал зевать, и еще совсем свежие хозяева, посмеиваясь, проводили его до комнаты — все той же, которую он занимал осенью.
И опять Амаири разбудило ощущение, будто кто-то глядит на него: в окно, сквозь занавеску светила почти полная луна, — было ясно, вслед за пасмурным днем, ночь наступила прозрачная и холодная. И в голове молодого человека тучи и туман куда-то отступили, — чтобы не забыть, он решил записать, вернее, зарисовать, схему чего-то… чего-то… К чему это могло относиться, Амаири так и не понял, но что оно должно быть именно таким — ничуть не сомневался. Не вспомнив спросонья, что здесь везде всегда лежат склейки для заметок, он ощупью отыскал в сумке блокнот, который таскал с собой — для разных записей: интересное лицо, разговор или наметки стиха… При лунном свете на столике у окна начертил нечто вроде детского солнышка и цветочков вокруг. Затем снова лег и, улыбаясь, заснул.
Поутру сон Амаири прервался привычным впечатлением чужого взгляда, — но на этот раз на него и вправду смотрели: еще не рассвело, и в синем сумраке он угадал по силуэту Вирмиоми, присевшую в изножье кровати.
— Который час? — спросил он севшим со сна голосом.
— Начало десятого, — ответила девушка.
И дальше говорила не останавливаясь, — Амаири не перебивал ее вопросами: в редеющих сумерках казалось лишним что либо уточнять; не хотелось ему также двигаться или возмущаться — все истает, уплывет, как ночь, как время, — и только луна опять взошла, напоминая, что очень многому свойственно возвращаться, повторяясь. Ему показалось еще, будто он уже все это знал: и то, что она не дочь Гиркайна, и еще про одного ребенка Веллетина, самоубившегося, только чтобы не выдать отгадку, и про глупого ассистента отца, который думал, что за сотрудничество получит доступ к дорогим препаратам и оборудованию и сможет сам воспользоваться открытием… и замороженные гениталии Веллетина он как бы видел своими глазами.
— Они говорят — у нас примитивное, не абстрактное мышление. Правда, в бога и загробную жизнь мы так же, как и они, не умеем верить… А значит и в справедливое возмездие. Прощай, братик. Ты везучий.
Она тихонько вышла, а Амаири еще полежал — даже с закрытыми глазами: словно он еще не проснулся, словно девушка была частью ночных видений, которые рассеются с приходом нового дня. Про ночное озарение напомнил блокнот — страница с рисунком была выдрана, но плохо различимый отпечаток его сохранился на следующей…
Спустившись вниз — уже одетый, с сумкой через плечо, Амаири увидел непривычно не накрашенную Ноэле, — она сидела в халате на диване, на столике перед ней остывал кофе, дымилась сигарета в пепельнице. Женщина равнодушно, мельком взглянула на него и опять уставилась в задумчивости на чашку, она даже не сделала попытки ответить на его «до свиданья», которое Ааири все-таки произнес, хотя понимал, что оно ни к чему.
Он вернулся домой и стал ждать, когда ему позвонит Гиркайн, — возможно, предполагая, что тому захочется как-то закруглить историю их отношений, возможно, помня о его замечании насчет Вирмиоми… Но прошла неделя, две, месяц, а брат не звонил. Когда сошел снег, Амаири не выдержал и поехал в Ронву: дом стоял на месте, но калитка в заборе была заперта, — постояв немного, вглядываясь в тусклые стекла окон, юноша уже собирался перелезть через ограду, чтобы окончательно убедиться — там никого нет, но какой-то человек, кажется, сосед, избавил его от труда, крикнув, что да, никого нет, и уже давно никто не появлялся…
Страница 6 из 8
