— Думаю, вам понятно, что мне нужно? — Михаил Ринатов снисходительно посмотрел на щуплого седоватого человека в клетчатой рубашке и мятых брюках. Впрочем, тот смотрел на своего собеседника — широкоплечего, наголо бритого мужчину, в дорогом, «с иголочки», костюме — с не меньшим снисхождением…
Добавить в моё избранное
24 мин, 30 сек 1896
— Бывает, — кивнул второй охранник, — тут же лес рядом, заказники охотничьи. Сова может залететь, козодой. А вы ту птицу тоже видели?
— Угу, — кивнул Ринатов, — ночью какая-то тварь на подоконнике топталась, чуть в комнату не влетела.
О сне, предшествовавшему непрошенному визиту, он умолчал.
— Вот же гадина, — возмутился Толик, — ну ничего, у меня ружье есть если что.
Михаил кивнул, открывая дверцу «Мазды» и садясь за руль.
— Вечером буду, — сказал охраннику, нажимавшему кнопку, поднимающую шлагбаум.
Даже в столь ясный день лес, окружавший «Астахово», выглядел темным и мрачным. Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь плотную крону, узловатые корни словно исполинские змеи выбивались из земли, тянувшись вниз по склону. Ринатов не мог сдержать вздоха облегчения, когда лес кончился и он въехал на шоссе, ведущее через дамбу в город.
— А, Михаил Артурович, — Степан Игнатьев открыл дверь только после пятого звонка, — не ждал вас так рано.
Слабый запах перегара и в целом неважный вид краеведа, давал понять, что вчера он как следует отметил неожиданную шабашку. Об этом говорила и пара бутылок, стыдливо выглядывающих из-за холодильника и переполненное обрывками упаковок и этикеток мусорное ведро.
— Как продвигаются ваши исследования? — спросил бизнесмен, — вы уже что-то нашли?
— И даже больше, чем рассчитывал, — с неожиданной гордостью сказал краевед.
Он показал на стопку пожелтевших документов и газетных вырезок на столе.
— Ваш предок тут упоминается двенадцать раз, — сказал Игнатьев, — для того времени это незаурядная личность. Многие чуваши в начале прошлого века уезжали из этих мест в Казань, Симбирск, Нижний Новгород, а то и в Москву, но они же часто возвращались в родные края, не выдержав жизни в больших городах. Ваш предок был не таким — судя по тому, что из крестьян он пробился в купцы второй гильдии.
— Породу не обманешь, — хмыкнул Ринатов.
— Да, похоже, у вас на роду написано быть «деловым человеком», — кивнул Игнатьев, — судя по вашему энергичному предку. Сын батрака, в детстве ушел пешком в Симбирск, где выучился грамоте в школе Ивана Яковлева — был такой чувашский просветитель в те времена. Позже работать у местного купца, выслужившись до приказчика. Именно в этом качестве Семен Темирясов приезжал потом в родные края, по купеческим делам, — архивариус выудил из стопки небольшую вырезку и показал ее Ринатову, — вот он.
Бизнесмен с интересом посмотрел на пожелтевшую фотографию, на которой позировал возле огромного воза молодой человек лет тридцати, в дореволюционном сюртуке, суконных штанах и сапогах. Широкое скуластое лицо казалось хмурым-будто человек совсем не заботился, чтобы выглядеть приветливым на фото. Подпись под фото гласила: «Уроженецъ нашихъ местъ, Семен Темирясов, принимает грузь Чебоксарьских кож».
— Симбирск, значит, — хмыкнул Ринатов, разглядывая фото, — как же его занесло в Казань?
— А, вот тут интереснейшая история, — с энтузиазмом сказал архивариус, — сам до конца не разобрался. Дело в том, что купец Гаврила Потапов, у которого работал ваш прапрадед, вел дела с татарином Ахметом Сабитовым, тоже богатым купцом из Казани. У него была дочка, на выданье…
— Айгуль, — сказал Ринатов, — Айгуль Сабитова.
— Ага, вы знаете, — улыбнулся Игнатьев, — ну еще бы, вам не знать, ведь это ваша прапрабабка. В общем, не знаю как, но, похоже, она влюбилась в Семена Темирясова по уши. Не знаю, испытывал ли он к Айгуль такие же чувства, но женитьба на дочери богатого купца открывала ему новые возможности. Уж не знаю, как ему удалось уломать Сабитова, но уже через полгода после знакомства они поженились.
Игнатьев достал еще одну фотографию, которую Михаил и так знал по семейному архиву-хмурый даже на свадебном фоте, Темирясов позировал рядом с сидевшей на стуле молодой татаркой, застенчиво улыбающейся в камеру.
— Красивая история, — сказал Ринатов, — что же, мне не зря посоветовали обратиться к вам. Это все, что вам удалось собрать по моему предку?
— В принципе да, — кивнул Игнатьев, — есть правда еще одна вырезка, касаемо чисто торговых операций. Вернее даже не торговых, а ростовщических. Он щедро ссудил как-то одного человека, — архивариус глянул в свои записи, — Иван Улюкин, местный крестьянин, середняк. У этого крестьянина была дочь-Марфа Улюкина-о ней ничего не известно, кроме того, что она померла в 1913 году — есть запись в церковной книге.
— Печально, — без интереса сказал Ринатов, — а от чего она умерла?
— От родов, — хмыкнул краевед — тогда такое часто случалось, особенно у крестьян. Судя по тому, что похоронена она под девичьей фамилией, ребенок мог быть незаконнорожденным.
— Вот как? — какая-то смутная тревога всколыхнула сердце Михаила, — а что ее отец?
— Не знаю, — пожал плечами Игнатьев, — о нем тоже мало упоминаний.
— Угу, — кивнул Ринатов, — ночью какая-то тварь на подоконнике топталась, чуть в комнату не влетела.
О сне, предшествовавшему непрошенному визиту, он умолчал.
— Вот же гадина, — возмутился Толик, — ну ничего, у меня ружье есть если что.
Михаил кивнул, открывая дверцу «Мазды» и садясь за руль.
— Вечером буду, — сказал охраннику, нажимавшему кнопку, поднимающую шлагбаум.
Даже в столь ясный день лес, окружавший «Астахово», выглядел темным и мрачным. Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь плотную крону, узловатые корни словно исполинские змеи выбивались из земли, тянувшись вниз по склону. Ринатов не мог сдержать вздоха облегчения, когда лес кончился и он въехал на шоссе, ведущее через дамбу в город.
— А, Михаил Артурович, — Степан Игнатьев открыл дверь только после пятого звонка, — не ждал вас так рано.
Слабый запах перегара и в целом неважный вид краеведа, давал понять, что вчера он как следует отметил неожиданную шабашку. Об этом говорила и пара бутылок, стыдливо выглядывающих из-за холодильника и переполненное обрывками упаковок и этикеток мусорное ведро.
— Как продвигаются ваши исследования? — спросил бизнесмен, — вы уже что-то нашли?
— И даже больше, чем рассчитывал, — с неожиданной гордостью сказал краевед.
Он показал на стопку пожелтевших документов и газетных вырезок на столе.
— Ваш предок тут упоминается двенадцать раз, — сказал Игнатьев, — для того времени это незаурядная личность. Многие чуваши в начале прошлого века уезжали из этих мест в Казань, Симбирск, Нижний Новгород, а то и в Москву, но они же часто возвращались в родные края, не выдержав жизни в больших городах. Ваш предок был не таким — судя по тому, что из крестьян он пробился в купцы второй гильдии.
— Породу не обманешь, — хмыкнул Ринатов.
— Да, похоже, у вас на роду написано быть «деловым человеком», — кивнул Игнатьев, — судя по вашему энергичному предку. Сын батрака, в детстве ушел пешком в Симбирск, где выучился грамоте в школе Ивана Яковлева — был такой чувашский просветитель в те времена. Позже работать у местного купца, выслужившись до приказчика. Именно в этом качестве Семен Темирясов приезжал потом в родные края, по купеческим делам, — архивариус выудил из стопки небольшую вырезку и показал ее Ринатову, — вот он.
Бизнесмен с интересом посмотрел на пожелтевшую фотографию, на которой позировал возле огромного воза молодой человек лет тридцати, в дореволюционном сюртуке, суконных штанах и сапогах. Широкое скуластое лицо казалось хмурым-будто человек совсем не заботился, чтобы выглядеть приветливым на фото. Подпись под фото гласила: «Уроженецъ нашихъ местъ, Семен Темирясов, принимает грузь Чебоксарьских кож».
— Симбирск, значит, — хмыкнул Ринатов, разглядывая фото, — как же его занесло в Казань?
— А, вот тут интереснейшая история, — с энтузиазмом сказал архивариус, — сам до конца не разобрался. Дело в том, что купец Гаврила Потапов, у которого работал ваш прапрадед, вел дела с татарином Ахметом Сабитовым, тоже богатым купцом из Казани. У него была дочка, на выданье…
— Айгуль, — сказал Ринатов, — Айгуль Сабитова.
— Ага, вы знаете, — улыбнулся Игнатьев, — ну еще бы, вам не знать, ведь это ваша прапрабабка. В общем, не знаю как, но, похоже, она влюбилась в Семена Темирясова по уши. Не знаю, испытывал ли он к Айгуль такие же чувства, но женитьба на дочери богатого купца открывала ему новые возможности. Уж не знаю, как ему удалось уломать Сабитова, но уже через полгода после знакомства они поженились.
Игнатьев достал еще одну фотографию, которую Михаил и так знал по семейному архиву-хмурый даже на свадебном фоте, Темирясов позировал рядом с сидевшей на стуле молодой татаркой, застенчиво улыбающейся в камеру.
— Красивая история, — сказал Ринатов, — что же, мне не зря посоветовали обратиться к вам. Это все, что вам удалось собрать по моему предку?
— В принципе да, — кивнул Игнатьев, — есть правда еще одна вырезка, касаемо чисто торговых операций. Вернее даже не торговых, а ростовщических. Он щедро ссудил как-то одного человека, — архивариус глянул в свои записи, — Иван Улюкин, местный крестьянин, середняк. У этого крестьянина была дочь-Марфа Улюкина-о ней ничего не известно, кроме того, что она померла в 1913 году — есть запись в церковной книге.
— Печально, — без интереса сказал Ринатов, — а от чего она умерла?
— От родов, — хмыкнул краевед — тогда такое часто случалось, особенно у крестьян. Судя по тому, что похоронена она под девичьей фамилией, ребенок мог быть незаконнорожденным.
— Вот как? — какая-то смутная тревога всколыхнула сердце Михаила, — а что ее отец?
— Не знаю, — пожал плечами Игнатьев, — о нем тоже мало упоминаний.
Страница 3 из 8
