Вере селен

Они выехали из города, оставив позади многоэтажки спальных районов. Вскоре слева и справа от них замелькали строения небольшой деревушки.

— Вот здесь, — краевед показал на неказистый бревенчатый дом на околице. Заросший бурьяном огород, напоминавший небольшое поле, ограждал покосившийся забор, ветхая калитка висела на одной петле. Тощий черный кот, завидев подъезжающую машину, спрыгнул с забора и тут же исчез в зарослях.

— Ты точно не ошибся? — спросил Ринатов, выходя из машины, — такое захолустье.

— Так и должно быть, — слабо улыбнулся Игнатьев, — тухатмаш такое любят.

Бизнесмен пожал плечами и, стараясь успокоиться, достал пачку «Парламента», щелкнув зажигалкой. Однако пламя замерло на полпути к сигарете — калитка бесшумно отворилась и вперед ступила тощая фигура в ветхой одежде. Зеленые глаза на скуластом, костистом лице медленно осмотрели обоих мужчин и тонкие синие губы раздвинула довольная улыбка. Ни говоря ни слова, колдун приглашающе махнул рукой и развернувшись, двинулся по едва просматривающейся тропинке меж высоких, по пояс сорняков. Двум мужчинам ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.

Небольшая кухня, на которую колдун пригласил гостей, мало напоминала обиталище колдуна — как и весь неказистый домишко. Чтобы прогнать сон, колдун заварил кофе-к удивлению Ринатова, оказавшийся горячим и ароматным «Американо».

— Мир не без добрых людей, — усмехнулся колдун, — не дадут умереть с голоду. Ну, рассказывай!

Торопливо, сбивчиво, Михаил Ринатов рассказал про все, что случилось с ним в последние два дня. Рассказ произвел впечатление: Игнатьев смотрел на него со смесью ужаса и недоверия и даже чувашский колдун, казалось, утратил свою самоуверенность.

— Кто она? — мрачно спросил он, когда Ринатов закончил.

— Айсылу, — сказал Михаил Ринатов, — Айсылу Сагеева, модель из Казани. Девушка моя… была.

— Она умерла? — поинтересовался Игнатьев.

— Ее убили, — глухо, без всякого выражения сказал Ринатов, уставившись в стол, — убил человек, которому я заплатил, когда узнал, что Айсылу изменяет мне со своим тренером по фитнессу. Я ее слишком любил, чтобы простить измену, — Михаил Ринатов резко вскинул голову, — это ведь она, да? Она мстит мне?

— Нет, — покачал головой тухатмаш, — нет, это не она. Но ты и впрямь сильно любил свою подругу, раз она приходит к тебе в ее облике.

— Она? — спросил Ринатов, — кто?

— Асьтаха, — колдун криво усмехнулся, — вы выбрали очень плохое место для базы.

— Астахово! — воскликнул краевед, — я никак не мог докопаться, откуда такое название.

— О чем это вы? — недоуменно спросил бизнесмен.

— Асьтаха, крылатый змей, — пояснил колдун, — змей-оборотень. Его еще вереселенем называют, но другие говорят, что вереселень это «личинка» асьтахи, змей о трех головах и с петушиными ногами, что посевы портит да скотину, да людей хворью всякой мучит. Когда он сто лет проживет-превращается в асьтаху, чудовище, что может и человека и целого быка сожрать. А еще он баб шибко любит-если какая вдова долго убивается после смерти мужа, асьтаха является по ночам в виде покойника и спит с ней, пока бедная баба вконец не иссохнет. А если муж по жене тоскует, асьтаха является в облике умершей.

— «Байки из склепа», — сказал Ринатов и передернул плечами, — да ну, бред.

— У вас есть иное объяснение случившемуся, Михаил Артурович? — спросил Игнатьев и бизнесмен отметил перемену в его тоне, ставшим из уважительного брезгливо-неприязненным. В другое время он бы так этого не оставил, но сейчас…

— Там, где дураки партийные базу построили, до революции овраг был большой, — сказал колдун, — «Селен-сирмы» звался,«Змеиный овраг». Там же рядом кладбище старое, еще батыевых времен. Там собирались асьтахи в старые времена, туда же ходили и колдуны ворожить в урочную ночь.

— Там же и Авдотью Улюкову застали, — воскликнул Игнатьев, — это как-то связано?

— Мне об Авдотье много дед рассказывал, — кивнул колдун, — он тоже сильный тухатмаш был, да и она не слабее — от того они и враждовали. У старухи внучка была красавица, а у нее жених — по тем временам видный: купеческий приказчик, при деньгах, молод, не урод. Марфа та в нем души не чаяла, а тот, дед говорил, ее и не любил особо, но жениться собирался. Прохиндей девку вроде как склонил к блуду и у них выхода не было, кроме как грех венцом накрыть. Но подвернулся этот татарин, с дочкой на выданье. Жених как узнал про нее, так тут же и загорелся жениться на ней, в люди выйти. К деду пошел, заплатил ему двести целковых, тот и согласился присушить татарочку — крепко, на всю жизнь.

— А жениха того, не Темирясовым звали, — спросил Игнатьев, многозначительно глянув на Ринатова, — Семеном Темирясовым?

— Фамилии его дед не называл, а звали и правду, Семеном, — Семкой, как дед говорил.