Тёмный

Я даже не подозревал о сюрпризе.

— Так ты за мной следишь что ли? — Лицо Марины вмиг переменилось. Умиротворение растворилось, и теперь на Германа смотрели холодные глаза.

— Почему слежу? Просто гулял и зашёл к тебе.

— И почему не позвонил? Хотел проверить меня?

— Да что ты завелась? — вспыхнул в ответ Герман, — мне что, есть повод проверять?

— Ты меня обвинить хочешь? Да как ты… Как ты можешь? — Голос Марины дрожал, то поднимался на высокие ноты, то лопнувшей струной срывался до хрипотцы. — Это унизительно! Я и представить себе не могла, что ты на такое способен, параноик несчастный!

— Ты дура что ли? — не выдержал Герман.

Пощёчина обожгла лицо. Марина в слезах хлопнула дверью, а Герман остался один на один со своими мыслями и пустым домом. Левая щека пылала, в груди клокотало возмущение, а душу пожирала обида.

Марина не вернулась. Напрасно он ждал, сидя всё на том же месте. Стрелки часов уже перешли полуночный рубеж. Неживой свет электрической лампы отражался от глянцевой поверхности ножа. Герман взял в руки холодный предмет, прочитал надпись. Время пришло. Ночь снова брала своё. И Герман послушно пошёл в кабинет.

Он вошёл в последнюю комнату,

и тьма обняла за плечи сосуд пустой

Блокнот всё так же лежал открытым на столе. Рядом чёрным пятном угрюмо стоял ноутбук. Его черёд не настал, и он пребывал в глубоком сне. Фонарь опасливо заглядывал в окно сквозь щель тюлевой ткани. Тонкая материя служила незыблемой границей мира Германа и внешнего мира и, в то же время, так надёжно скрывала его от реальности. Реальности, которая некогда наполняла его и называлась жизнью, а теперь стала совсем чужой.

Он сел за стол, аккуратно положил нож рядом с блокнотом и взял карандаш. Герман намеренно не держал ручек на письменном столе. Ни одной ручки. Только карандашом он мог записывать пугающие его фразы. Такой бесхитростный самообман — сделка с совестью. Следы графита всегда можно стереть, поэтому слова как бы существовали и нет одновременно. Герману представлялось, что это полупрозрачные призраки, которые не обрели ещё плоти в этом мире, не закрепились в нём. Только книга, опубликованная, уже твёрдо прописала своим печатным клеймом чуждые родной реальности мысли. Поэтому он так не хотел говорить о ней, отрицал свою к ней причастность. С каждым проданным экземпляром он чувствовал, как что-то иное мощными корнями прорастает на этом свете. И именно он посеял зерно. Заходя в книжный магазин, Герман искал свою книгу на полке и с надеждой в душе ждал, что это будет та же, что и неделю назад. Но нет.

— Аха-ха! — раздался глухой смех.

Герман обернулся, но никого не было. Смех повторился, отозвался эхом.

— Кто здесь? Что вам надо? — крикнул он в темноту.

Лёгкое движение почувствовалось за спиной. Теперь он был уверен, что не один. Шептание тысячи голосов обрушилось на него в одно мгновение. Словно бесплотные демоны облепили и наперебой диктовали ему свои чудовищные мысли — ловушки для разума.

— Нет, нет, — стонал Герман, — я не буду это писать!

— Тебе всего лишь надо слушать, — донёсся из тёмного угла глухой низкий голос.

— Кто это? — оцепенев от страха, спросил Герман, но тут же пожалел. Лучше не знать ответ, не слышать.

В темноте глаза юноши уловили движение, что-то холодное надвигалось на него. Через секунду выплыло чёрное облако размером с человека. На уровне головы, словно глаза, зияли две дыры, прорывая пространство своим ледяным тусклым светом.

— Поздно уже говорить: «нет», — произнёс голос.

— Нет, — в ужасе твердил Герман, — нет, не хочу!

— А по-моему ты получил всё, что хотел. Не этого ли ты жаждал? Признания, читателей.

— Нет! Это не моё, — шептал Герман, — это не моя книга.

— Но ты получил гонорар. Не отказался, ведь так? Твои руки всё записывали в этот блокнот.

— Нет, нет…

— Иногда бывает уже поздно говорить: «нет»! — твёрдо произнёс голос, — бумага ждёт.

Герман увидел нож, сверкающий мутными бликами, и в мгновение ока подскочил к нему. По какому-то наитию он воткнул остриё в блокнот и рассёк наискось. Разрез заалел, наполнился красной тягучей жидкостью. В испуге Герман ещё и ещё наносил удар за ударом, кромсая исписанные листы. Потоком хлынула кровь, залила стол и ручьём заструилась на пол. В нос ударил кисло-сладкий запах. Лицо, грудь — всё покрылось красной жижей, пальцы липли к рукоятке ножа. Герман замер, не спуская глаз с растерзанных страниц. Через мгновение они почернели, свернулись и истлели. Блокнот разлетелся в пыль, оставив после себя только тёмное пятно на столе.

— Дурак! — прогремел голос, — тебе надо было слушать, просто слушать! Как слепота художнику, так и тебе будет проклятием вечная немота! Неподвластны отныне тебе слова.

Ярость наполнила Германа, вкус крови не сошёл с его языка, едкий запах ещё дурманил голову.