Одним щелчком

Чтобы я могла называть нашу семью — семьёй.

— Чтобы ты командовала мной, как раньше!

— Тихо. — Её глаза впивались в меня острыми булавками. Пронзали кожу, погружались в плоть — и глубже. В самое сокровенное, самое податливое, беззащитное. Лишали меня воли.

Я понимал, что она пытается сделать. Я ведь совсем не изменился, остался таким же, как прежде, с одним лишь исключением: я сумел выпустить на волю всё то, что томилось во мне долгие годы, все мои страхи и комплексы, всю мою неуверенность. Дело в другом. Она привыкла быть лидером, а когда лидер теряет контроль над ситуацией, ему это не нравится. Джессика боится последствий и потому хочет вернуть всё на свои места, снова превратить себя в командира, а меня — в подчинённого.

Я сжал кулаки.

— Я хочу этого, Джим. А ещё я хочу, чтобы телевизор работал. Пусть мастер его починит — ты ведь этого так и не сделал. Хотя обещал.

«Ненавижу тебя» — эти слова вылетели из моего горла, ударились о сомкнутые губы, почти вырвались из плена непроизнесённости в мир звуков. Но нет: я опять промолчал.

Я сглотнул, и вместе со слюной туда, вниз, к сердцу, упали ненависть, злоба, обречённость, бессилие, покорность… Опустошённость вернулась.

Джессика откинула назад густые, вьющиеся, белые волосы. Когда-то она заставила меня постричься: ей не нравилось, что мои волосы красивее, чем её. Она любила привлекать внимание и считала врагами всех, кто его у неё отнимал.

— Иди поешь, Джим.

И она ушла в комнату, закрыв за собой дверь.

Мастер отпустил какую-то грязную шуточку, и Джессика рассмеялась. Картинно, неестественно. Электрик взгоготнул. Я услышал, как хихикает Браян.

Я изо всех сил стиснул лежавший в кармане пульт.

Аппетит пропал. Я ковырял котлету и с отвращением наблюдал за футболистами. Моя попытка спрятаться за экраном телевизора, убежать в другой мир, опять потерпела неудачу. Гнев, переполнявший меня, переродился во что-то липкое, тягучее, несуразное. Чёрная отвратительная масса.

В кухню вошла Джессика.

— Всё готово, милый.

Я отложил вилку, встал и пошёл в комнату. Я почувствовал на спине её взгляд, тот, который преследовал меня девятнадцать лет, но к которому я не смог привыкнуть. Она не смотрела на меня таким взглядом, когда мы только встречались. Паучиха порабощает самца, притворяясь, что отдаётся ему. После этого паук оказывается в полной её власти, и, если надо, она может откусить ему голову своими острыми клыками, чтобы он не вмешивался в её жизнь, не вредил её планам, не касался её мечтаний. У паука-самца лишь одна цель, считает самка-паук, больше он ни на что не годен.

Не годен…

Я встал посреди комнаты. Не отрываясь, минуту или две, смотрел на работающий телевизор. Запрокинул голову — мой взгляд остановился на люстре. Я вытащил из кармана пульт, поднял его, нажал кнопку…

Свет не погас.

Украинцы проигрывали немцам.

Всё было как обычно.

Всё было как обычно.

Красные стены кровавыми трупами обступили тесную, похожую на могилу комнатку.

Кошмарные фарфоровые куклы щерили зубы в жестоких улыбках.

В огромное окно позади них заглянул чей-то глаз: одна радужка, пепельно-серая, без белка, без зрачка.

Толстая лысая старуха ответила глазу взглядом, из которого, как из гнойной раны, сочилось что-то мерзкое, ненастоящее.

Рядом со мной стоял сморщенный лилипут в зелёных штанах и грязно-коричневых ботинках. Он ковырялся в носу, поедал свои козявки и щурился — свет был ему неприятен.

Что мне делать теперь?

Я посмотрел вниз, на сгусток мышц, обливающийся багровой солёной жидкостью. На сердце. На желудок. На печень, на селезёнку и почки. На кишки. На половые органы. Лишь скелета я не мог увидеть — моего основания, моего центра. Только он был спрятан, тогда как всё остальное выставили на обозрение миру. Без стеснения, без зазрения совести.

Изображение дёрнулось. Пошло рябью.

Всё становилось на свои места.

Дурацкие, бессмысленные вопросы больше не занимали моих мыслей.

Пока оставалось время, я вгляделся в мир по ту сторону экрана. В этот мир я никогда не смогу попасть, как бы я ни хотел.

Свет погас, как умершая звезда, — и чудесным, благоухающим цветком расцвёл мрак.

Но меня не тянуло туда, ведь я не принадлежал тому миру. Хотя я завидовал….укнанзиан ьсолавичаровыв ёсВ

… Я завидовал им, живущим в другом, вывернутом наизнанку мире. Они ничего не делали, ничего не понимали. У них был пульт, и они могли бы… Но они лишь стояли и смотрели на нас. Как они были ужасны, как омерзительны. Вывернутый наизнанку мир. Если бы у меня был пульт, если бы только…

В колышущейся, неровной тьме я разглядел нечто чёрное с острыми углами. Моя надежда, моё счастье, мои мечты… Я разжал кулак.