Эшафот. Меня ждёт эшафот. Неужели это конец? Неужели я прошла через столько препятствий, чтобы всё так закончилось? Нет! Но я уже ничего не могу исправить. Они все мертвы. Все, все кого я любила, кто был мне дорог… Их всех убили из-за меня!
Добавить в моё избранное
57 мин, 32 сек 16679
Я знаю, мадемуазель не принято уметь фехтовать. Но я умею. И даже очень хорошо! Эта шпага появилась спустя неделю после моего рождения. Её принесла пожилая женщина приятного вида. У неё были добрые, чуть строгие черты лица. Она выглядела даже молодо. Женщина прибыла в наш замок ночью и попросила остаться на ночь, так как ей предстоял долгий путь. Матушка впустила её в дом и отвела ей комнату, в которой теперь живу я. В пять лет я попросила маму жить тут. Она мне не отказала, только вспомнила об этом случае с женщиной. Вечером пред сном матушка сидела в кресле у камина и вышивала шёлком. В дверь тихо постучались и вошли. Это была гостья. Она показала моей маме эту шпагу и сказала, что она подарит эту шпагу её маленькой дочурке (мне). Гостья спокойно, но настойчиво попросила маму, чтобы меня обучили фехтованию и стрельбе из лука, когда я подросту. Матушка ответила ей, что это бред, даме не положено фехтовать и стрелять из лука. Гостья повторила свою просьбу тише, но ещё настойчивее. И было в её голосе нечто такое, что её всю охватил непонятный ей трепет и она не смогла отказать. Утром, проснувшись, мама подошла к моей кроватке. Я спала неспокойно, тревожно. Мама обернулась и увидела на своём ночном столике ту самую шпагу, которую накануне ей показывала гостья. Рядом лежали два листка бумаги. Это были записки от той женщины. В первой гостья повторила свою просьбу про фехтование и стрельбу из лука. Ещё она написала, чтобы мама, а потом и я, берегли эту шпагу. Она (шпага) мне поможет. Смысл же второй записки маме не открылся. Там было несколько стихотворных строк:
Когда сольются день и ночь,
Тогда стрела пробьёт насквозь -
Того, кто так ей дорог.
Проснётся мощь такая в ней,
Что враг не соберёт костей,
Хоть глаз его так зорок.
Она пойдёт на риск, сквозь страх.
Её судьба в её руках
и просьба сохранить эту записку. Матушка так и поступила. Как только она дочитала, маленькая я резко проснулась и начала заливаться громким плачем. Не успев бросить шпагу, которую она держала в руках, мама подбежала к моей кроватке. Она склонилась надо мной. Как только я увидела серебряную шпагу, я сразу же успокоилась, посмотрела на маму ясными и совсем не по-детски осмысленными глазами, мило улыбнулась и протянула к оружию руки. Мама, рассказала мне эту историю, когда в 5 лет отдала мне шпагу и подарила серебряный кулон, внутрь которого она положила ту вторую записку и просила никогда не снимать его и беречь шпагу. Тогда она обмолвилась, что крошка — я улыбалась шпаге, как старой, хорошо знакомой подруге, когда никогда не предаст. В 5 лет и началось моё обучение. Фехтованию меня обучил старый папин слуга, а учителя стрельбы маме пришлось искать. Вскоре она нашла его. Им оказался юноша лет двадцати на вид. Его звали Эльстан. Мама сначала усомнилась в его мастерстве, но когда он с пятидесяти шагов пробил стрелой подкинутую ей в воздух монету, она поверила. У него были мужественные и одновременно тонкие черты лица, прямой нос, зелёные глаза цвета молодой листвы и светлые, прямые и длинные, до пояса, волосы, которые он собирал сзади в хвост. Но он поставил одно условие. Она должна была разрешить ему всегда носить шляпу, даже за столом. Мама согласилась. Шляпа у него была широкополая, из тёмно-серой ткани, она скрывала почти пол-лица молодого человека. Он носил её постоянно. Почти. При других он всегда был в ней, а когда мы оставались вдвоём, он снимал. У него были вытянутые, заострённые уши. Увидев их первый раз, я ужасно удивилась и спросила у него, почему они такие. Он задорно улыбнулся и сказал, что таким родился. Эльстан попросил меня никому об это не рассказывать. Я пообещала и никто так и не узнал о его тайне. Он души не чаял во мне, а я в нём. В свободное от тренировок время я, Эльстан и старый папин слуга часто играли вместе. С каждым днём я всё лучше и лучше стреляла и фехтовала. Это давалось мне на удивление легко. Однажды утром, после десяти лет обучения, Эльстан сказал, что сегодня будет наше последнее занятие. Он сказал, что он научил меня всему, что знал сам и я стреляю даже чуть лучше его самого, что очень гордится мной. И ушёл… Сейчас, взяв в руки шпагу, я вспомнила это. По моей щеке прокатилась слеза и, дойдя до подбородка, сорвалась вниз, на ковёр. Заметив это, я сдавлено всхлипнула и вытерла глаза ладонью, взяла с собой кошель с довольно крупной суммой и пару украшений, которые я не ношу. Потом пристегнула шпагу к ремню. Обрезать волосы я не решилась. Я забрала их так, чтобы их не было видно и надела широкополую шляпу, скрывающую пол-лица, потом тёмный мужской плащ, подбитый тёплым мехом, спустилась и вышла на улицу. Подойдя к Церере, я ласково погладила её по шее и по носу, чтобы она меня узнала. За эту породистую испанскую кобылу маме пришлось немало заплатить. Поблагодарив слугу, я ещё раз попросила его никому не рассказывать, что я здесь была и, пустив лошадь шагом, подъехала к Эрнесту.
Когда сольются день и ночь,
Тогда стрела пробьёт насквозь -
Того, кто так ей дорог.
Проснётся мощь такая в ней,
Что враг не соберёт костей,
Хоть глаз его так зорок.
Она пойдёт на риск, сквозь страх.
Её судьба в её руках
и просьба сохранить эту записку. Матушка так и поступила. Как только она дочитала, маленькая я резко проснулась и начала заливаться громким плачем. Не успев бросить шпагу, которую она держала в руках, мама подбежала к моей кроватке. Она склонилась надо мной. Как только я увидела серебряную шпагу, я сразу же успокоилась, посмотрела на маму ясными и совсем не по-детски осмысленными глазами, мило улыбнулась и протянула к оружию руки. Мама, рассказала мне эту историю, когда в 5 лет отдала мне шпагу и подарила серебряный кулон, внутрь которого она положила ту вторую записку и просила никогда не снимать его и беречь шпагу. Тогда она обмолвилась, что крошка — я улыбалась шпаге, как старой, хорошо знакомой подруге, когда никогда не предаст. В 5 лет и началось моё обучение. Фехтованию меня обучил старый папин слуга, а учителя стрельбы маме пришлось искать. Вскоре она нашла его. Им оказался юноша лет двадцати на вид. Его звали Эльстан. Мама сначала усомнилась в его мастерстве, но когда он с пятидесяти шагов пробил стрелой подкинутую ей в воздух монету, она поверила. У него были мужественные и одновременно тонкие черты лица, прямой нос, зелёные глаза цвета молодой листвы и светлые, прямые и длинные, до пояса, волосы, которые он собирал сзади в хвост. Но он поставил одно условие. Она должна была разрешить ему всегда носить шляпу, даже за столом. Мама согласилась. Шляпа у него была широкополая, из тёмно-серой ткани, она скрывала почти пол-лица молодого человека. Он носил её постоянно. Почти. При других он всегда был в ней, а когда мы оставались вдвоём, он снимал. У него были вытянутые, заострённые уши. Увидев их первый раз, я ужасно удивилась и спросила у него, почему они такие. Он задорно улыбнулся и сказал, что таким родился. Эльстан попросил меня никому об это не рассказывать. Я пообещала и никто так и не узнал о его тайне. Он души не чаял во мне, а я в нём. В свободное от тренировок время я, Эльстан и старый папин слуга часто играли вместе. С каждым днём я всё лучше и лучше стреляла и фехтовала. Это давалось мне на удивление легко. Однажды утром, после десяти лет обучения, Эльстан сказал, что сегодня будет наше последнее занятие. Он сказал, что он научил меня всему, что знал сам и я стреляю даже чуть лучше его самого, что очень гордится мной. И ушёл… Сейчас, взяв в руки шпагу, я вспомнила это. По моей щеке прокатилась слеза и, дойдя до подбородка, сорвалась вниз, на ковёр. Заметив это, я сдавлено всхлипнула и вытерла глаза ладонью, взяла с собой кошель с довольно крупной суммой и пару украшений, которые я не ношу. Потом пристегнула шпагу к ремню. Обрезать волосы я не решилась. Я забрала их так, чтобы их не было видно и надела широкополую шляпу, скрывающую пол-лица, потом тёмный мужской плащ, подбитый тёплым мехом, спустилась и вышла на улицу. Подойдя к Церере, я ласково погладила её по шее и по носу, чтобы она меня узнала. За эту породистую испанскую кобылу маме пришлось немало заплатить. Поблагодарив слугу, я ещё раз попросила его никому не рассказывать, что я здесь была и, пустив лошадь шагом, подъехала к Эрнесту.
Страница 8 из 15
