Васнецов подписал оба приказа после полудня.
Добавить в моё избранное
58 мин, 30 сек 18564
Есть живые свидетели, которые…
— Слушай, ну тебе ли не знать, что такое живые свидетели, — мягко перебил Сотченский. — Если кому-то понадобилось нарисовать миф — свидетелей найдут каких угодно. Ты вот сам можешь хоть какую-то научную базу подвести под этот… хммм… феномен? Ну что, по-твоему, представляет из себя воскрешение мертвеца? Чисто технически?
Фурсов сдавленно откашлялся.
— Технически экстрасенс, проводящий реанимацию, не задает трупу никаких функций типа «встань и иди». В клетках организма содержится компонент, отвечающий за так называемую вторичную жизнь. Он не включается в обмен веществ и подвержен распаду в период от трех до девяти суток после биологической смерти… Тебе еще не скучно?
— Я — весь уши.
— Если компонент инициировать, он сообщает телу избирательную активность. Конечно, воскрешенный мертвец — это уже не человек. Мозг работает на низких оборотах, личностные качества подавлены или вовсе отсутствуют. Получается такое… существо. В зависимости от срока, в который реанимация состоялась, и степени сохранности тела, существо может опознавать других людей, но без эмоциональной подоплеки. Психически оно нейтрально… пока не проголодается.
— Ты мне сейчас что-то цитируешь?
— Да, наброски, с компьютера.
— Всё это грандиозно, но олигофрен при чем?
— Так он же природный катализатор! У него в голове время и пространство скривляются, он не воспринимает окружающий мир, но видит скрытые процессы и манипулирует ими по своему желанию. Ты не находишь, что это как минимум тема для диссертации?
— Как минимум, — ответил Сотченский, сознавая, что его загоняют в угол. — А как максимум — принудительное лечение в дурдоме. Вряд ли человечество готово к твоей диссертации.
— Значит, ты там будешь? — Фурсов понимал шутки еще хуже, чем Алиса.
— Обещаю что-нибудь придумать. Алису тоже просто так не бросишь. Ладно, постараюсь выкрутиться.
Отвязавшись от настырного судмедэксперта, Сотченский бросился в кресло и принялся обдумывать, как ему быть дальше. Убить целый день? На то, чтобы полюбоваться, как в морге олигофрен с огромной деформированной головой и крокодильей челюстью творит неуклюжие пассы, ковыляя вокруг завернутого в простыню трупа? И получить предсказуемый результат — полнейшее ничто? С другой стороны, а вдруг результат будет непредсказуемым? Вот и кусай себе потом локти… Придется найти компромисс.
Игорь набрал номер своего редакционного помощника. Обычно он не загружал его подобными заданиями: в Викторе было слишком мало здорового скепсиса и слишком много нездорового цинизма. Но, в конце-то концов, пусть оторвется от компьютера и прогуляется до Склифа.
В кабинете Васнецова сидел начальник службы безопасности. Он замшевой тряпочкой протирал очки, в которых не нуждался. Щербаков носил их, скорее, потому, что блеск золоченой оправы и тонких линз придавали его бульдожьему лицу некоторое иллюзорное благообразие. В остальном Щербаков сохранил все манеры офицера войсковой разведки: он вел себя грубо, он разговаривал грубо, он работал грубо. Но результативно работал, не поспоришь.
— Так что, Валентин Григорьевич, — растягивая слоги, начал безопасник. — Выполнено ваше поручение. Извольте видеть…
— Ну? — поторопил его Васнецов. Очки — куда ни шло, но на кой бес садовника Дормидонта из себя корчить?«Он бы меня еще» барином«назвал».
— До устройства сюда у нашей дамы была растрата в коммерческом банке. Уголовное дело заводить не стали — деньги, что она прикарманила, в лимит не вписывались: полтора миллиона лишку. К нам она попала только потому, что зарплата у главбуха по тем временам была копеечная, и Романченко выбирать не приходилось: либо Малахитова, либо никто. Но он знал, что Маргарита в черных списках по всей Москве и области. Поэтому и отток клиентуры пошел: с ней просто боялись работать. Ну, пока втиралась в доверие, окапывалась — была белая и пушистая, а потом пошло-поехало. А сейчас, Валентин Григорьевич, самое интересное…
— А?
— Три года назад Малахитова отправила за границу сына с невесткой и внучкой. У внучки тяжелое заболевание крови, лечению не поддается, но можно удерживать в статике, только препараты бешеных денег стоят. Короче, всё, что она здесь намывала, шло туда… И то не хватало. Малахитова влезла в долги, заняла крупную сумму у авторитета одного, потому что ни в одном банке ее бы кредитовать не стали. Ну, заняла, естественно, без отдачи.
— И что авторитет?
— Что-что… — ухмыльнулся Щербаков. — Сучка перевела стрелки на нас: дескать, она бы и рада должок возвернуть, да вы, работодатель, с зарплатой ее который месяц динамите. Только мы ее сплавили, он уж на другой день телефон мне оборвал. Говорит — или деньги мне, или я вас…
— Дальше?
— А дальше-то что, Валентин Григорьевич… Дальше бандюга этот из ресторана выходил, да так неудачно, что обе коленки у него поломались.
— Слушай, ну тебе ли не знать, что такое живые свидетели, — мягко перебил Сотченский. — Если кому-то понадобилось нарисовать миф — свидетелей найдут каких угодно. Ты вот сам можешь хоть какую-то научную базу подвести под этот… хммм… феномен? Ну что, по-твоему, представляет из себя воскрешение мертвеца? Чисто технически?
Фурсов сдавленно откашлялся.
— Технически экстрасенс, проводящий реанимацию, не задает трупу никаких функций типа «встань и иди». В клетках организма содержится компонент, отвечающий за так называемую вторичную жизнь. Он не включается в обмен веществ и подвержен распаду в период от трех до девяти суток после биологической смерти… Тебе еще не скучно?
— Я — весь уши.
— Если компонент инициировать, он сообщает телу избирательную активность. Конечно, воскрешенный мертвец — это уже не человек. Мозг работает на низких оборотах, личностные качества подавлены или вовсе отсутствуют. Получается такое… существо. В зависимости от срока, в который реанимация состоялась, и степени сохранности тела, существо может опознавать других людей, но без эмоциональной подоплеки. Психически оно нейтрально… пока не проголодается.
— Ты мне сейчас что-то цитируешь?
— Да, наброски, с компьютера.
— Всё это грандиозно, но олигофрен при чем?
— Так он же природный катализатор! У него в голове время и пространство скривляются, он не воспринимает окружающий мир, но видит скрытые процессы и манипулирует ими по своему желанию. Ты не находишь, что это как минимум тема для диссертации?
— Как минимум, — ответил Сотченский, сознавая, что его загоняют в угол. — А как максимум — принудительное лечение в дурдоме. Вряд ли человечество готово к твоей диссертации.
— Значит, ты там будешь? — Фурсов понимал шутки еще хуже, чем Алиса.
— Обещаю что-нибудь придумать. Алису тоже просто так не бросишь. Ладно, постараюсь выкрутиться.
Отвязавшись от настырного судмедэксперта, Сотченский бросился в кресло и принялся обдумывать, как ему быть дальше. Убить целый день? На то, чтобы полюбоваться, как в морге олигофрен с огромной деформированной головой и крокодильей челюстью творит неуклюжие пассы, ковыляя вокруг завернутого в простыню трупа? И получить предсказуемый результат — полнейшее ничто? С другой стороны, а вдруг результат будет непредсказуемым? Вот и кусай себе потом локти… Придется найти компромисс.
Игорь набрал номер своего редакционного помощника. Обычно он не загружал его подобными заданиями: в Викторе было слишком мало здорового скепсиса и слишком много нездорового цинизма. Но, в конце-то концов, пусть оторвется от компьютера и прогуляется до Склифа.
В кабинете Васнецова сидел начальник службы безопасности. Он замшевой тряпочкой протирал очки, в которых не нуждался. Щербаков носил их, скорее, потому, что блеск золоченой оправы и тонких линз придавали его бульдожьему лицу некоторое иллюзорное благообразие. В остальном Щербаков сохранил все манеры офицера войсковой разведки: он вел себя грубо, он разговаривал грубо, он работал грубо. Но результативно работал, не поспоришь.
— Так что, Валентин Григорьевич, — растягивая слоги, начал безопасник. — Выполнено ваше поручение. Извольте видеть…
— Ну? — поторопил его Васнецов. Очки — куда ни шло, но на кой бес садовника Дормидонта из себя корчить?«Он бы меня еще» барином«назвал».
— До устройства сюда у нашей дамы была растрата в коммерческом банке. Уголовное дело заводить не стали — деньги, что она прикарманила, в лимит не вписывались: полтора миллиона лишку. К нам она попала только потому, что зарплата у главбуха по тем временам была копеечная, и Романченко выбирать не приходилось: либо Малахитова, либо никто. Но он знал, что Маргарита в черных списках по всей Москве и области. Поэтому и отток клиентуры пошел: с ней просто боялись работать. Ну, пока втиралась в доверие, окапывалась — была белая и пушистая, а потом пошло-поехало. А сейчас, Валентин Григорьевич, самое интересное…
— А?
— Три года назад Малахитова отправила за границу сына с невесткой и внучкой. У внучки тяжелое заболевание крови, лечению не поддается, но можно удерживать в статике, только препараты бешеных денег стоят. Короче, всё, что она здесь намывала, шло туда… И то не хватало. Малахитова влезла в долги, заняла крупную сумму у авторитета одного, потому что ни в одном банке ее бы кредитовать не стали. Ну, заняла, естественно, без отдачи.
— И что авторитет?
— Что-что… — ухмыльнулся Щербаков. — Сучка перевела стрелки на нас: дескать, она бы и рада должок возвернуть, да вы, работодатель, с зарплатой ее который месяц динамите. Только мы ее сплавили, он уж на другой день телефон мне оборвал. Говорит — или деньги мне, или я вас…
— Дальше?
— А дальше-то что, Валентин Григорьевич… Дальше бандюга этот из ресторана выходил, да так неудачно, что обе коленки у него поломались.
Страница 8 из 17
