Общее желание

А сверху волосы косматые развиваются, голова его к вам склониться хочет. Вы на него фонарик, как копье, направляете — просто так страху не поддаетесь. А громила дальше перемещается.

Или, кажется, что вот из-под соседнего куста резко поднимется рожа, белея оскалом. Уши ловят всяческие, даже мимолетные шорохи, и, кажется, что подкрадывается к вам кто-то сзади. Или что-то. Вы его не видите, а он вас — да. Его глаза, уши и нос приспособлены к тому, чтобы выслеживать из-за угла и нападать. Так и будут стрелы вашего фонарика перелетать с места на места, разя противников. Но напрасно.

Вот вы оборачиваетесь назад и пригибаете голову: лапа над вами мохнатая — то ель к вам руки тянет. Назад, на дом, смотрите — а там огоньки оконные горят, манят безопасностью. Поворачиваетесь опять к лесу и вглядываетесь вглубь. Инстинкты, выпестованные еще древними племенами, встают на дыбы и вопят. Нет, назад, ну его к лешему, этот лес. И вы стрелой летите назад, добираетесь до родного крыльца в два раза быстрей, чем в лес шли нервишки проверять.

А в тот раз я через лес ночью иду и действительно боюсь своих родных березок с осинками, про ельник и говорить нечего. Решаю песню для смелости петь. Ничего в голову не идет, кроме одной: «В заповедных и дремучих, в страшных Муромских лесах, всяка нечисть бродит тучей, на проезжих сеет страх, воют воем что твои упокойнички, если есть там соловьи, то разбойнички»…. Пою и к своему же голосу прислушиваюсь. А в лесу только деревья шумят, да мой голос далеко раздается. Звук корявого пения, казалось, очерчивает вокруг меня круг, как бы ограждая от нечисти. Фонариком свечу только по тропке, по сторонам глядеть — нет уж: еще увижу что-нибудь такое… эдакое…

Так и пел я громко, пока почти бежал по тропинке с выступающими, как в этом японском лесу, корнями. И откуда только они берутся ночью, днем их и не замечаешь. Когда дом свой родной увидел, то страх сразу же отпустил. Правда, с тех пор больше я по ночам в лес не ходок.

Но то у себя на Родине, где даже военный засекреченный городок свой в доску. А здесь все перевернуто с ног на голову, и всему надо учиться сызнова: и как с людьми общаться, что можно, а что нельзя делать, и даже какую одежду носить. Если твои усы, к примеру, боссу не понравятся, то их сбрить придется, каково?

Здесь, в этом мерзком гиблом лесу я себя почувствовал полностью беспомощным младенцем.

— Если что случится, то и на помощь не позовешь — по-русски не поймет никто, да и кого звать-то, в лесу этом? — жена как будто читала мои мысли.

— Если только мертвецов, — решил пошутить я.

— Какого черта поперлись сюда? Нет бы сейчас на горячих источниках млели, а потом саке дегустировали.

— И не говори. Захотелось, понимаешь, экзотики.

— Как будто мало ее в Японии мы уже видели.

— Если мы заблудимся, то как без компаса и карты выберемся? — запаниковала жена.

— Да. Проблематично это будет. — Подхватил тему «японист». — Особенно, если учесть, что раз компас здесь бесполезен, то это же самое и с мобильным случится, когда мы еще на некоторое расстояние вглубь леса уйдем.

— Недаром я в офисе не увидел желающих, кроме нашей группы, в этот лесок наведаться,

— Ничего, — успокоил «японист». — Здесь полиция каждую неделю лес прочесывает. Если что, то и нас найдут.

— А зачем полиция сюда каждую неделю наведывается? — полюбопытствовала жена.

— Покойников искать, — мрачно заметил «японист» и этим закончил наш ряд вопросов, которые задавать расхотелось.

Еще одна остановка шагах в десяти от тропинки. Все ясно и так, без слов: на земле лежат блистеры от лекарств. Пустые. А рядом пластиковая бутылка из-под воды. Тут мы все трое не стали ждать примера японца — низко поклонились этому месту.

А на душе — волком выть хочется. Невыносимо. Безумно. Бессмысленно. Мне никогда не понять, как можно из самоубийства делать искусство, давать рекомендации, как покончить с собой, писать книгу о том, что лучшее для этого место — здесь. И эта книга стала бестселлером?

Японец наш шустро продвигается дальше по лесу, идет к одному ему известной цели. Мы за ним, гуськом. Молчим все вчетвером, видимо, каждый о своих страхах думает.

Гид резко останавливается, сворачивает с тропы и, скользя ногами по мокрому мху, спускается в овраг, оставляя за собой полосы оголившейся глины. Уже оттуда нас зовет, чтобы мы за ним следовали.

Склон, а не овраг, как потом оказалось, был не очень глубоким: метра два-три. Мы, как сговорились, вниз за японцем не полезли. Стоим и ужасаемся открывшейся нам сверху картиной, от которой сердце стукнуло стопудовыми ударами в голову, а спазмы желудка пришлось самоотверженно сдерживать.

Сначала я увидел красно-белые кеды. Они были чуть позеленевшие от нахождения на открытом воздухе, но сохранились неплохо. Потом — синие мужские шорты, полуистлевшие и присыпанные жухлыми листьями.