Минздрав предупреждал, как по поводу табака, вскользь думала Мэйдей, и диггеры били тревогу. Не помогло. Когда соединили обе столичных подземки, московскую, разветвлённую до предела, и питерскую, чуть пожиже, но с двойными лифтовыми дверями, работающими до жути синхронно, получился так называемый узел Мёбиуса.
Добавить в моё избранное
18 мин, 10 сек 14443
Оттого последняя капля кофе была пощажена, чашка опрокинута на блюдечко кверху донцем… в предвидении следующего раза.
А потом начались её странствия. Хотя деды оказались привязаны «к стенам, где совершилось преступление», но сам транспорт оказался летучим и вездесущим. От одного «места силы» до другого: аркады захиревшего Пассажа, галереи Мюра и Мерилиза, метромост на Воробьёвых горах, кишащих диким лесом и волками, гигантский полуобрушенный виадук над Березуевским оврагом, пешеходный мост над обмелевшим Волховом, — их приходилось отлавливать буквально везде вплоть до Питера. Дети Подземелья, эмиссары мертвецов, как с досадой прозывала их Мэйди, словно нарочно испытывали на себе её«чуйку», верховое чутьё. Будто не хватало того умения, с каким она добывала им необходимое для жизни. Не-жизни. Курево и бухло.
С дефицитными сигаретами стало проще, когда отец Амброзиус благословил на связь с Николаем: Мария несколько раз надрывала приятеля просьбой о малой услуге. Офицеры внутренних войск имели доступ к закрытым распределителям и без помех пользовались товарами, безусловно вредными для простонародья. А вот с питьём обстояло куда хуже. Использовать возлюбленного на сей предмет Мэйди не хотелось, поэтому она ещё до поиска блудных зомбачей наедалась до упора чем уж бог послал. И очень старалась не расплескать силу.
Во время эскапад, ставших привычными, она всё чаще чувствовала некий взгляд в спину или неясную тень, когда оборачивалась через плечо. Выследили, наконец? Советовалась с Амброзием.
— Не бойся, тебя не напрасно крестили таким именем. Мария — майский день, именины сердца, — шутил он. Но на душе было тревожно. Кто оклеветал нас, сказав, что у «этого народа» нет ни души, ни вместилища для неё? Что в ней тогда тосковало о Николае — день ото дня он становился ласковей, его взгляды и вздохи — пронзительней. И, безусловно, он слабел, хотя свидания с Марией происходили не так часто, как хотелось обоим. Амброзий, правда, уверял, что парень более того прикидывается для близиру. Мол, буквально кровь из меня пьют, хоть сам я, бедный, и не подозреваю о том.
Она и сама выматывалась как следует — не до любви, не до охоты, одни докучные заботы.
Но тут, наконец, па Амби сказал:
Нех соби. Тераз можешь. Идзь свободне и безпечне.
И перевёл с родного «поляцкого» — так же свободно:
— Отпусти себя. Теперь можно. Иди к своим дзядам звонко и смело.
Она так и двигалась по застывшему от желтушного ужаса Метрополю. Впервые в жизни не скрываясь под одеянием смертных. На миг застывала перед таким же застывшим экземпляром еды, погружённым в гипнотический транс. Когтем сдирала защитную оболочку, приникала к шее выкидными клыками. Нимало не таясь, отшвыривала пустое тело на обочину или через перила. Аристократка тёмной крови, крови, что бросалась в лицо ярко-алым румянцем и сияла на устах тысячью смертельных поцелуев. Принцесса невидимого для смертных ночного неба, что отражалось в ярких, как луны, очах под траурными крыльями бровей. Бледноликая и Белокосая Погибель.
Так и добралась бывшего Парка Культуры — и до Калужской площади.
Побасенка о стоянии на Крымском мосту оправдала себя. Стальные колёса пропахали в его покрытии вихлявые борозды, посшибали половину заклёпок из тех, что остались. Двойной след тянулся до круглой площади, которую в большей мере, чем самую главную площадь в стране, можно было назвать Красной. Не Красивой — Кровавой. Это было сердце старого города и здешней земли, наполненное всеми их соками. В эпицентре вселенной Учитель и Князь мира по-прежнему простирал руку вперёд, благословляя мятежные орды, но стоял уже ни на чём. Хрустальное паникадило детской библиотеки висело в воздухе, цепляясь за гнойные облака и осеняя собой стёртый до самой земли храм. Асфальт чуть просел над сохранившимся «восьмиполосным» туннелем для людей и экипажей. А в средоточии находился когда-то самый крупный узел циклопической подземной крепости.
Увраж. Вражеский овраг. Когда-то у Пелевина родилось такое же роковое двуединое слово: ухряб.
Вагон сегодня тоже не особо таился. Стал под чугунную руку вождя, подвинув гранитный постамент. И — то напыление, которое она так тщательно наводила, прыская на корпус из баллона, было продрано и висело целыми полотнищами.
Мэйди вспрыгнула в раздвинутые створки — её питомцы на удивление смирно расселись рядком. Простёрла руки, чуть откинув голову, сказала, чуть задыхаясь:
— Берите всё, что вам нужно. И как можно скорее. Дыма сегодня не будет.
Три пылающих клейма на разогретой коже. Нет, куда больней. Раскалённые обручи — на запястья, удавка — на горло. Откуда у них такая сила? Они мертвы, я никогда не насыщала их до той грани, когда может начаться финальное превращение.
— Маш, ты только на спинку не падай, вовсе срамота выйдет.
— Бабу покрыть — не тютюн садить, великой сноровки не треба.
А потом начались её странствия. Хотя деды оказались привязаны «к стенам, где совершилось преступление», но сам транспорт оказался летучим и вездесущим. От одного «места силы» до другого: аркады захиревшего Пассажа, галереи Мюра и Мерилиза, метромост на Воробьёвых горах, кишащих диким лесом и волками, гигантский полуобрушенный виадук над Березуевским оврагом, пешеходный мост над обмелевшим Волховом, — их приходилось отлавливать буквально везде вплоть до Питера. Дети Подземелья, эмиссары мертвецов, как с досадой прозывала их Мэйди, словно нарочно испытывали на себе её«чуйку», верховое чутьё. Будто не хватало того умения, с каким она добывала им необходимое для жизни. Не-жизни. Курево и бухло.
С дефицитными сигаретами стало проще, когда отец Амброзиус благословил на связь с Николаем: Мария несколько раз надрывала приятеля просьбой о малой услуге. Офицеры внутренних войск имели доступ к закрытым распределителям и без помех пользовались товарами, безусловно вредными для простонародья. А вот с питьём обстояло куда хуже. Использовать возлюбленного на сей предмет Мэйди не хотелось, поэтому она ещё до поиска блудных зомбачей наедалась до упора чем уж бог послал. И очень старалась не расплескать силу.
Во время эскапад, ставших привычными, она всё чаще чувствовала некий взгляд в спину или неясную тень, когда оборачивалась через плечо. Выследили, наконец? Советовалась с Амброзием.
— Не бойся, тебя не напрасно крестили таким именем. Мария — майский день, именины сердца, — шутил он. Но на душе было тревожно. Кто оклеветал нас, сказав, что у «этого народа» нет ни души, ни вместилища для неё? Что в ней тогда тосковало о Николае — день ото дня он становился ласковей, его взгляды и вздохи — пронзительней. И, безусловно, он слабел, хотя свидания с Марией происходили не так часто, как хотелось обоим. Амброзий, правда, уверял, что парень более того прикидывается для близиру. Мол, буквально кровь из меня пьют, хоть сам я, бедный, и не подозреваю о том.
Она и сама выматывалась как следует — не до любви, не до охоты, одни докучные заботы.
Но тут, наконец, па Амби сказал:
Нех соби. Тераз можешь. Идзь свободне и безпечне.
И перевёл с родного «поляцкого» — так же свободно:
— Отпусти себя. Теперь можно. Иди к своим дзядам звонко и смело.
Она так и двигалась по застывшему от желтушного ужаса Метрополю. Впервые в жизни не скрываясь под одеянием смертных. На миг застывала перед таким же застывшим экземпляром еды, погружённым в гипнотический транс. Когтем сдирала защитную оболочку, приникала к шее выкидными клыками. Нимало не таясь, отшвыривала пустое тело на обочину или через перила. Аристократка тёмной крови, крови, что бросалась в лицо ярко-алым румянцем и сияла на устах тысячью смертельных поцелуев. Принцесса невидимого для смертных ночного неба, что отражалось в ярких, как луны, очах под траурными крыльями бровей. Бледноликая и Белокосая Погибель.
Так и добралась бывшего Парка Культуры — и до Калужской площади.
Побасенка о стоянии на Крымском мосту оправдала себя. Стальные колёса пропахали в его покрытии вихлявые борозды, посшибали половину заклёпок из тех, что остались. Двойной след тянулся до круглой площади, которую в большей мере, чем самую главную площадь в стране, можно было назвать Красной. Не Красивой — Кровавой. Это было сердце старого города и здешней земли, наполненное всеми их соками. В эпицентре вселенной Учитель и Князь мира по-прежнему простирал руку вперёд, благословляя мятежные орды, но стоял уже ни на чём. Хрустальное паникадило детской библиотеки висело в воздухе, цепляясь за гнойные облака и осеняя собой стёртый до самой земли храм. Асфальт чуть просел над сохранившимся «восьмиполосным» туннелем для людей и экипажей. А в средоточии находился когда-то самый крупный узел циклопической подземной крепости.
Увраж. Вражеский овраг. Когда-то у Пелевина родилось такое же роковое двуединое слово: ухряб.
Вагон сегодня тоже не особо таился. Стал под чугунную руку вождя, подвинув гранитный постамент. И — то напыление, которое она так тщательно наводила, прыская на корпус из баллона, было продрано и висело целыми полотнищами.
Мэйди вспрыгнула в раздвинутые створки — её питомцы на удивление смирно расселись рядком. Простёрла руки, чуть откинув голову, сказала, чуть задыхаясь:
— Берите всё, что вам нужно. И как можно скорее. Дыма сегодня не будет.
Три пылающих клейма на разогретой коже. Нет, куда больней. Раскалённые обручи — на запястья, удавка — на горло. Откуда у них такая сила? Они мертвы, я никогда не насыщала их до той грани, когда может начаться финальное превращение.
— Маш, ты только на спинку не падай, вовсе срамота выйдет.
— Бабу покрыть — не тютюн садить, великой сноровки не треба.
Страница 4 из 6
