Из отчета следователя по особым делам Т.
Добавить в моё избранное
18 мин, 17 сек 16758
Еще раз ха.
— Никому. Нельзя. Знать! — кричит.
— Э-эй, потише, — я оглянулся на закрытую дверь. Совсем забыл, что имею дело с оперным певцом — голос-то у него такой, что слышно на первом этаже.
Андреас остановился посреди палаты, тяжело дышал. Он смотрелся комично в больничной рубашке, с руками мумии, пластиковая трубочка-капельница выскользнула и болталась, разбрызгивая белесое лекарство, я невольно фыркнул.
— Отдай, — прошептал он, золотистые нити скользили по его лицу — он отражал Шкатулку, он был ею, жаждал ее, как вожделеют красивейшую из женщин, и внезапно я осознал, что это искалеченное существо способно убить меня ради антикварной безделушки.
Я подумал о мышах в террариуме, наедине с сотней кобр. Окровавленные мыши защищаются до последнего — и даже нападают.
К горлу подкатил комок.
— Хорошо, — я двинулся к кровати, медленно, нас ведь учили общаться с маньяками и самоубийцами на крыше. — Я положу эту штуку на кровать. Только как ты собираешься… работать с ней?
Очередная жестокость с моей стороны — намекать на недвижимые мертвые пальцы. Андреас пропустил ее мимо ушей. Он опустился на колени перед кроватью, сжал локтями злополучный черный куб.
Свет гас. За окном начиналась гроза.
Андреас будто молился шкатулке. Он прильнул к ней изрешеченными губами, языком, было что-то отвратительное и в то же время чувственное в этом действе; я ощутил себя вуайеристом.
Он… всего лишь решает головоломку, сообразил я, губами и языком — вместо пальцев. Откуда-то потянуло ванилью, тяжелый желтовато-цветочный аромат, так могли пахнуть золотые узоры на шкатулке. И Шкатулка снова мягкая, нет, _жидкая_, растаяла от живого тепла, затекает Андреасу в рот ядовитой грязью, а он глотает — и ванильное горькое золото, погибший свет, прорастает из-под стекол очков.
Я сглотнул.
Оттащить. Оттащить Андреаса от дьявольской штуки, чем бы она ни…
Он закричал.
Никогда не слышал ничего подобного. Так не кричат люди, но — лемминги, что разбиваются о камни, прыгая с обрыва; его крик протянулся от больничной палаты через весь Мюнхен, Германию, несколько секунд ничего не существовало кроме квантов его крика.
— Черт! — я рванулся к нему, выхватывая пистолет. Меня отшвырнуло к двери — «уходи», говорил мне Андреас, я не послушался. Дверь оказалась заперта.
Зато я видел, _почему_ Андреас кричит.
Его рот напоминал вывороченную рану, одеяло вымокло от крови. Шкатулка держала его знакомыми крючьями — о да, я точно знал калибр этих крючьев, узкие стальные полосы двигались вверх-вниз, словно при фрикциях, мерно клацали, наматывали и выворачивали наизнанку губы. Блестело заголившееся темно-багровое мясо, с хлюпом рвались синеватые жилки. Несколько крючьев зацепилось за верхнюю и нижнюю челюсти, и кости треснули с характерным хрупом.
Потом Шкатулка отпустила его.
Андреас откинулся назад, постепенно замолкая. Кричать далее он не мог, болевой шок — снова болевой шок, предположил я, и попытался встать… чем бы ни была Шкатулка, я должен помочь ему, я…
Свет погас.
Нет, не погас — сменился иным, льдистым и блеклым. Окружающие предметы лишились красок, даже пронзительно-яркая кровь на рубашке Андреаса, полу и одеяле сделалась черной, точно успела свернуться.
— Что за… — прошептал я.
Гнилостно-ванильный запах примешался к жестяному-кровавому, и в следующий момент я получил ответ на свой вопрос.
Из сердцевины мертвенного антисвета выступил человек.
Я узнал его. Тот самый Жоэль с фотографии, его длинные светлые волосы казались платиновыми и слегка развевались, их касался ветер какой-то иной реальности, а потом я понял, что с ним что-то не так.
Очень. Очень не так.
Я сравнил Жоэля с викингом, и ныне он явился в доспехах и с мечом в руке. Но тяжелые жестяные пластины были продернуты через тело насквозь, точно Жоэль угодил под обвал арматуры на каком-нибудь заводе. Массивные пластины торчали из груди, спины и конечностей в хаотическом беспорядке, цеплялись друг за друга рыболовными крючьями, на каждый из которых можно было поймать целую касатку; мускулы казались напряженными и блестели от пота, а из ран медленно выползало что-то чересчур темное и густое, чтобы быть кровью. Тело его было настоящим месивом из плоти и железа — с такими повреждениями не выживают.
Он и _не был_ живым, понял я.
Жоэль шагнул к Андреасу, гремя своими «доспехами». При каждом движении куски железа увеличивали надрезы, полуобнаженное тело грозило развалиться, расшинкованное на сотню кусков — однако раны стягивались вновь, будто хлопала ртом и плевалась сгустками тины исполинская рыба. Жоэль источал приторную вонь — смесь разложения и ванили, а еще влажный болотный запах, я зажал рот и нос руками, чтобы не стошнило.
Он вознес руку с мечом над Андреасом.
— Никому. Нельзя. Знать! — кричит.
— Э-эй, потише, — я оглянулся на закрытую дверь. Совсем забыл, что имею дело с оперным певцом — голос-то у него такой, что слышно на первом этаже.
Андреас остановился посреди палаты, тяжело дышал. Он смотрелся комично в больничной рубашке, с руками мумии, пластиковая трубочка-капельница выскользнула и болталась, разбрызгивая белесое лекарство, я невольно фыркнул.
— Отдай, — прошептал он, золотистые нити скользили по его лицу — он отражал Шкатулку, он был ею, жаждал ее, как вожделеют красивейшую из женщин, и внезапно я осознал, что это искалеченное существо способно убить меня ради антикварной безделушки.
Я подумал о мышах в террариуме, наедине с сотней кобр. Окровавленные мыши защищаются до последнего — и даже нападают.
К горлу подкатил комок.
— Хорошо, — я двинулся к кровати, медленно, нас ведь учили общаться с маньяками и самоубийцами на крыше. — Я положу эту штуку на кровать. Только как ты собираешься… работать с ней?
Очередная жестокость с моей стороны — намекать на недвижимые мертвые пальцы. Андреас пропустил ее мимо ушей. Он опустился на колени перед кроватью, сжал локтями злополучный черный куб.
Свет гас. За окном начиналась гроза.
Андреас будто молился шкатулке. Он прильнул к ней изрешеченными губами, языком, было что-то отвратительное и в то же время чувственное в этом действе; я ощутил себя вуайеристом.
Он… всего лишь решает головоломку, сообразил я, губами и языком — вместо пальцев. Откуда-то потянуло ванилью, тяжелый желтовато-цветочный аромат, так могли пахнуть золотые узоры на шкатулке. И Шкатулка снова мягкая, нет, _жидкая_, растаяла от живого тепла, затекает Андреасу в рот ядовитой грязью, а он глотает — и ванильное горькое золото, погибший свет, прорастает из-под стекол очков.
Я сглотнул.
Оттащить. Оттащить Андреаса от дьявольской штуки, чем бы она ни…
Он закричал.
Никогда не слышал ничего подобного. Так не кричат люди, но — лемминги, что разбиваются о камни, прыгая с обрыва; его крик протянулся от больничной палаты через весь Мюнхен, Германию, несколько секунд ничего не существовало кроме квантов его крика.
— Черт! — я рванулся к нему, выхватывая пистолет. Меня отшвырнуло к двери — «уходи», говорил мне Андреас, я не послушался. Дверь оказалась заперта.
Зато я видел, _почему_ Андреас кричит.
Его рот напоминал вывороченную рану, одеяло вымокло от крови. Шкатулка держала его знакомыми крючьями — о да, я точно знал калибр этих крючьев, узкие стальные полосы двигались вверх-вниз, словно при фрикциях, мерно клацали, наматывали и выворачивали наизнанку губы. Блестело заголившееся темно-багровое мясо, с хлюпом рвались синеватые жилки. Несколько крючьев зацепилось за верхнюю и нижнюю челюсти, и кости треснули с характерным хрупом.
Потом Шкатулка отпустила его.
Андреас откинулся назад, постепенно замолкая. Кричать далее он не мог, болевой шок — снова болевой шок, предположил я, и попытался встать… чем бы ни была Шкатулка, я должен помочь ему, я…
Свет погас.
Нет, не погас — сменился иным, льдистым и блеклым. Окружающие предметы лишились красок, даже пронзительно-яркая кровь на рубашке Андреаса, полу и одеяле сделалась черной, точно успела свернуться.
— Что за… — прошептал я.
Гнилостно-ванильный запах примешался к жестяному-кровавому, и в следующий момент я получил ответ на свой вопрос.
Из сердцевины мертвенного антисвета выступил человек.
Я узнал его. Тот самый Жоэль с фотографии, его длинные светлые волосы казались платиновыми и слегка развевались, их касался ветер какой-то иной реальности, а потом я понял, что с ним что-то не так.
Очень. Очень не так.
Я сравнил Жоэля с викингом, и ныне он явился в доспехах и с мечом в руке. Но тяжелые жестяные пластины были продернуты через тело насквозь, точно Жоэль угодил под обвал арматуры на каком-нибудь заводе. Массивные пластины торчали из груди, спины и конечностей в хаотическом беспорядке, цеплялись друг за друга рыболовными крючьями, на каждый из которых можно было поймать целую касатку; мускулы казались напряженными и блестели от пота, а из ран медленно выползало что-то чересчур темное и густое, чтобы быть кровью. Тело его было настоящим месивом из плоти и железа — с такими повреждениями не выживают.
Он и _не был_ живым, понял я.
Жоэль шагнул к Андреасу, гремя своими «доспехами». При каждом движении куски железа увеличивали надрезы, полуобнаженное тело грозило развалиться, расшинкованное на сотню кусков — однако раны стягивались вновь, будто хлопала ртом и плевалась сгустками тины исполинская рыба. Жоэль источал приторную вонь — смесь разложения и ванили, а еще влажный болотный запах, я зажал рот и нос руками, чтобы не стошнило.
Он вознес руку с мечом над Андреасом.
Страница 4 из 6
