В село пришли на рассвете — внезапно, нежданно. Хотя война шла уже несколько лет, но деревня, лежащая в стороне от городов и торговых путей, до сегодняшнего дня не видела захватчиков. Появление сильного вражеского войска застало селян врасплох — они не успели ни уйти в лес, ни укрепиться…
Добавить в моё избранное
17 мин, 59 сек 3440
Раскаяния или сожаления, он не испытывал никогда, так как и когда приказал живьем закопать черемисов, веря в правильность и праведность своих поступков. Разве не святое дело творят они сейчас воссоединяя исконные земли православной Руси, разве не угодное Господу? Сам опричник в этом никогда не испытывал сомнений.
И все же сейчас Иван Грязной спал плохо.
Скрип-скрип-скрип.
Густой лес смыкает над головой ветки, с мерзким скрежетом трущиеся друг о друга. Огромные деревья вонзают извивающиеся словно змеи корни в землю — черную, жирную, рыхлую. Совсем свежую — ещё видны капли крови там, где оглушали заступами черемисов. Сейчас эти засохшие пятна на глазах разрастаются, становятся четче, набухая свежей, красной влагой. И, словно напитываясь ею, земля приподнимается и опускается, словно пытаясь вдохнуть полной грудью. И меж осыпающихся земляных комьев, словно черная трава, прорастают длинные волосы. И все это — под мерзкий скрип веток.
Скрип-скрип-скрип.
Опричник хочет закричать, но рот его бессильно открывается, не в силах издать ни звука. Хочет сорваться с места, убежать из этой проклятой чащобы, подальше, к людям. Но ноги его не могут сдвинуться с места, словно приросшие к земле. Он даже не может зажмуриться, чтобы не видеть того, что поднимается из-под земли.
Скрип-скрип-скрип.
Резко, словно вынырнув из реки, опричник проснулся, с криком сев на ложе. По спине тек холодный пот, на лице тоже выступили крупные капли. Опричник, тяжело дыша, оглядывался по сторонам и все еще не в силах поверить, что это был только сон.
— Присниться же такое, — поворчал он, потянувшись к стоящей на столе недопитой кружке с пивом, — чертовы черемисы…
Большими глотками он жадно глотал прогорклое пиво, вытирая со лба холодный пот. Чертова деревня, приснится же такое-небось, всех переполошил своим криком. Странно, что еще никто еще не ворвался в комнату. Трое стрельцов стерегут его сон в сенях, еще несколько — на улице. Почему же никто не прибежал?
Скрип.
Похолодевший от ужаса Грязной замер, не замечая как пиво льется на его борода, марая черный кафтан. Его била крупная дрожь, он хлестал себя по щекам, не то пытаясь проснуться вновь, не то просто чтобы не слышать доносящиеся из-за стен жуткие звуки.
Побелевшие губы сбивчиво, торопясь, читали все молитвы, какие только мог вспомнить опричник, но то, что помогало всегда, сейчас не казалось надежной опорой. Бессильно осев на кровать, он смотрел как медленно с жутким, вопящим скрипом открывается дверь.
Взлохмаченная голова просунулась в комнату и серые глаза уставились на Ивана.
— Фролка, сукин ты сын, — облегченно выдохнул Грязной, — неужто сказать ничего не мог?
Опричник Фрол Елманин молча смотрел на воеводу.
— Ну, что уставился? — раздраженно спросил Грязной, — язык проглотил?
Фрол медленно кивнул, но в глазах его застыло какое-то странное выражение-никогда не видел доселе Иван таких глаз у слуг государевых. Только сейчас Грязной заметил в растрепанных русых волосах комья грязи, а у уголка рта-струйку запекающейся крови.
— Фрол, — произнес опричник, чувствуя как вновь подкатывает страх, — Фрол, не дури.
Взлохмаченная голова вновь кивнула и вдруг… упала на пол, подкатившись к ногам опричника. Мертвые глаза уставились на московита и тот только сейчас разобрал их выражение-слепой, нерассуждающий страх.
— Фрол, — еле выдавил из себя Грязной.
Побелев от страха он смотрел как в дверях появляется жуткая фигура — белое, словно рыбье брюхо, лицо, спутанные рыжие волосы, в которых извиваются земляные черви. Нежная грудь, которую он еще совсем недавно кусал в любовном угаре, исполосована страшными шрамами. Мерзкий трупный смрад разлился по комнате.
— Нет, — прошептал он, — нет…
Окровавленные губы растягиваются в довольной улыбке, обнажая черные зубы. Зеленым, гнилушечным светом светятся глаза мертвой черемиски, когда она шагает вперед. На пальцах протянутых к Грязному рук вырастают иссиня-черные когти.
— Тулпеледыш, нет, — шепчет, пятясь задом, Грязной — не меня…
Между ног становится горячо и мокро, но Грязной уже не осознает своего позора. За спиной девушки вырастают все новые тени-с синими от удушья лицами, комьями земли в черных и светлых волосах. Рядом — мертвецы в разорванных черных балахонах и разрубленных кольчугах, со страшными шрамами через все тело, с черемисскими стрелами, торчащими из вытекших глазниц.
— Тулпеледыш, — умоляюще шепчет Грязной.
— Я больше не Огненный Цветок, — раздается глумливый хохот, — я Овда!
Истошный, полный смертельного ужаса вопль разносится над мертвой деревней, над лежащими посреди улиц изглоданными телами. И крик этот звучал до тех пор, пока на горле опричника не сомкнулись острые зубы.
И все же сейчас Иван Грязной спал плохо.
Скрип-скрип-скрип.
Густой лес смыкает над головой ветки, с мерзким скрежетом трущиеся друг о друга. Огромные деревья вонзают извивающиеся словно змеи корни в землю — черную, жирную, рыхлую. Совсем свежую — ещё видны капли крови там, где оглушали заступами черемисов. Сейчас эти засохшие пятна на глазах разрастаются, становятся четче, набухая свежей, красной влагой. И, словно напитываясь ею, земля приподнимается и опускается, словно пытаясь вдохнуть полной грудью. И меж осыпающихся земляных комьев, словно черная трава, прорастают длинные волосы. И все это — под мерзкий скрип веток.
Скрип-скрип-скрип.
Опричник хочет закричать, но рот его бессильно открывается, не в силах издать ни звука. Хочет сорваться с места, убежать из этой проклятой чащобы, подальше, к людям. Но ноги его не могут сдвинуться с места, словно приросшие к земле. Он даже не может зажмуриться, чтобы не видеть того, что поднимается из-под земли.
Скрип-скрип-скрип.
Резко, словно вынырнув из реки, опричник проснулся, с криком сев на ложе. По спине тек холодный пот, на лице тоже выступили крупные капли. Опричник, тяжело дыша, оглядывался по сторонам и все еще не в силах поверить, что это был только сон.
— Присниться же такое, — поворчал он, потянувшись к стоящей на столе недопитой кружке с пивом, — чертовы черемисы…
Большими глотками он жадно глотал прогорклое пиво, вытирая со лба холодный пот. Чертова деревня, приснится же такое-небось, всех переполошил своим криком. Странно, что еще никто еще не ворвался в комнату. Трое стрельцов стерегут его сон в сенях, еще несколько — на улице. Почему же никто не прибежал?
Скрип.
Похолодевший от ужаса Грязной замер, не замечая как пиво льется на его борода, марая черный кафтан. Его била крупная дрожь, он хлестал себя по щекам, не то пытаясь проснуться вновь, не то просто чтобы не слышать доносящиеся из-за стен жуткие звуки.
Побелевшие губы сбивчиво, торопясь, читали все молитвы, какие только мог вспомнить опричник, но то, что помогало всегда, сейчас не казалось надежной опорой. Бессильно осев на кровать, он смотрел как медленно с жутким, вопящим скрипом открывается дверь.
Взлохмаченная голова просунулась в комнату и серые глаза уставились на Ивана.
— Фролка, сукин ты сын, — облегченно выдохнул Грязной, — неужто сказать ничего не мог?
Опричник Фрол Елманин молча смотрел на воеводу.
— Ну, что уставился? — раздраженно спросил Грязной, — язык проглотил?
Фрол медленно кивнул, но в глазах его застыло какое-то странное выражение-никогда не видел доселе Иван таких глаз у слуг государевых. Только сейчас Грязной заметил в растрепанных русых волосах комья грязи, а у уголка рта-струйку запекающейся крови.
— Фрол, — произнес опричник, чувствуя как вновь подкатывает страх, — Фрол, не дури.
Взлохмаченная голова вновь кивнула и вдруг… упала на пол, подкатившись к ногам опричника. Мертвые глаза уставились на московита и тот только сейчас разобрал их выражение-слепой, нерассуждающий страх.
— Фрол, — еле выдавил из себя Грязной.
Побелев от страха он смотрел как в дверях появляется жуткая фигура — белое, словно рыбье брюхо, лицо, спутанные рыжие волосы, в которых извиваются земляные черви. Нежная грудь, которую он еще совсем недавно кусал в любовном угаре, исполосована страшными шрамами. Мерзкий трупный смрад разлился по комнате.
— Нет, — прошептал он, — нет…
Окровавленные губы растягиваются в довольной улыбке, обнажая черные зубы. Зеленым, гнилушечным светом светятся глаза мертвой черемиски, когда она шагает вперед. На пальцах протянутых к Грязному рук вырастают иссиня-черные когти.
— Тулпеледыш, нет, — шепчет, пятясь задом, Грязной — не меня…
Между ног становится горячо и мокро, но Грязной уже не осознает своего позора. За спиной девушки вырастают все новые тени-с синими от удушья лицами, комьями земли в черных и светлых волосах. Рядом — мертвецы в разорванных черных балахонах и разрубленных кольчугах, со страшными шрамами через все тело, с черемисскими стрелами, торчащими из вытекших глазниц.
— Тулпеледыш, — умоляюще шепчет Грязной.
— Я больше не Огненный Цветок, — раздается глумливый хохот, — я Овда!
Истошный, полный смертельного ужаса вопль разносится над мертвой деревней, над лежащими посреди улиц изглоданными телами. И крик этот звучал до тех пор, пока на горле опричника не сомкнулись острые зубы.
Страница 5 из 6
