В село пришли на рассвете — внезапно, нежданно. Хотя война шла уже несколько лет, но деревня, лежащая в стороне от городов и торговых путей, до сегодняшнего дня не видела захватчиков. Появление сильного вражеского войска застало селян врасплох — они не успели ни уйти в лес, ни укрепиться…
Добавить в моё избранное
17 мин, 59 сек 3437
По велению жреца они поймали в лесу трех зверьков — горностая, ласку и крота. Эпанай шептал заклинания возле пня от огромной ели — дерева, посвященного Керемету. На нем был распят раздетый догола опричник — один из трех пленников, доставшихся казакам и, по просьбе Тулпеледыш, отданный Вишневецким Эпанаю. Руки и ноги московита были накрепко привязаны к вбитым в землю колышкам, рот затыкала грязная тряпка из его собственного черного одеяния. На груди пленника возвышалась черная свеча, сделанной Эпанаем еще в Черемисской земле, — «Йын Сорта», свеча Йына. Несмотря на все дерганья и усилия пленника, свеча стояла намертво, будто пустив корни в грудь. Уставившись на язычок пламени карт шептал заклятия сразу на двух языках — удмуртском и марийском.
Ближе к лесу у небольшого костерка сидела Тулпеледыш, раскачиваясь из стороны в сторону и уставившись на огонь остекленевшими глазами. Позади нее зияла глубокая черная яма, вырытая помощниками Эпаная и застелившими ее белой тканью.
Эпанай, гремя висящими на поясе уточками из черной меди, — еще один символ Керемета — взял из рук помощника извивающуюся ласку, с мордой завязанной тонкой, но крепкой нитью. Выхватив из-за пояса острый нож, карт кольнул зверька под лопатку. Пламя свечи зашипело, но кровь не потушила огня — также как и от зарезанных горностая и крота. Напротив, пламя «Йын Сорта» только разгорелось сильнее.
— Мар ужаськод, — не меняя выражения лица, обронила Тулпеледыш.
— Луд дун виро сетско, — ответил жрец.
Оба говорили на удмуртском, но творимый ими обряд был общим у марийцем и удмуртов, воплощенной сутью темного культа поволжских дебрей.
— Кинлы виро, — мерно роняла Тулпеледыш.
— Виро Луд-перилы, Тол-перилы, — отвечал Эпанай.
— Йын-Йын-Йын, — монотонно тянули марийцы, обступившие девушку и жреца.
Тулпеледыш порывисто вскочила, одновременно скидывая одеяния. Эпанай, взяв из рук помощников ведро с водой из лесного озера, принялся обмывать гибкое смуглое тело, не пропуская самых укромных мест. Кожа девушки покрылась пупырышками от холода, когда Эпанай, отставив пустую бадью, выхватил из-за пояса костяной нож и вонзил его в грудь девушки. Княжна пошатнулась, но удержалась на ногах, чувствуя, как двигается лезвие в ее теле.
Эпанай выдернул нож, не замечая как кровь ударила алой струей, пачкая одеяние. Девушка покачнулась, только не упав на землю, но Эпанай подхватил ее и бережно опустил тело в могилу. Туда же он кинул и жертвенный нож. Затем, разрыв землю в трех концах поляны, Эпанай закопал там трех зверьков, шепча над ними новые заклинания. Закончив с этим, карт подошел к плененному опричнику, принимая из рук помощника легкий топорик. Московит забился и замычал в своих путах, когда острое лезвие со смачным хрустом врубилось в его плоть. Следя за тем, чтобы не задеть свечу Эпанай сделал несколько сильных, но точных ударов, после чего запустил руку в образовавшийся разрез, вытаскивая окровавленное сердце и легкие. Вырезанные внутренности Эпанай уложил в могилу к Тулпеледыш…
— Душа его — в твоих руках, — торжественно сказал он.
Его помощники забросали могилу землей и еловыми ветками, после чего разрезали тело врага на части. Усевшись вокруг, они отправляли в рот куски окровавленной плоти — древний обряд, позволявший людям уподобится кереметам и стать ближе к их страшному прародителю. Йын Сорта продолжала гореть, освещая кровавую трапезу.
Черные тени кружились в воздухе, во мраке вспыхивали огоньки-глаза, а на своей поляне чубатые запорожцы невольно крестились, слыша доносящиеся из леса слова чужого языка. Их собственные предания кишели чертями и ведьмами, так что им не надо было объяснять, что происходящее в глубине темного леса — совсем не то, что подобает знать православному христианину. Сидевшие у костров марийцы вполголоса молились Керемету, и в их голосе слышался страх и одновременно надежда.
Надежда, что обидчик их племени получит по заслугам.
Вот опять.
Опричник беспокойно заворочался на ложе, медленно выныривая из пьяного сна. Спалось ему плохо и это его тревожило — никогда еще за всю его бурную жизнь, ему не снились кошмары: ни во время кровавых расправ в Новгороде, ни после пьяных игрищ на царском пиру, заканчивающихся жестокими казнями, где врагов государя подвешивали за ребро на железные крючья, а медведи терзали окровавленные тела. Да и при взятии Полоцка, кровь лилась как водица, даже когда бои кончились и московская армия вошла в покоренный город. Черные всадники, с метлой и собачьей головой у седла, по долгу службы безжалостно истребляли всякую скверну. Именно так, выполняя волю Государя, Ивашка Грязной, худородный дворянчик, чуть ли не из царских псарей сам добился того, что его теперь со страхом и почтением именовали Иваном Андреевичем. Из псарей он стал псом государевым безжалостно выгрызавшим крамолу в царстве.
Ближе к лесу у небольшого костерка сидела Тулпеледыш, раскачиваясь из стороны в сторону и уставившись на огонь остекленевшими глазами. Позади нее зияла глубокая черная яма, вырытая помощниками Эпаная и застелившими ее белой тканью.
Эпанай, гремя висящими на поясе уточками из черной меди, — еще один символ Керемета — взял из рук помощника извивающуюся ласку, с мордой завязанной тонкой, но крепкой нитью. Выхватив из-за пояса острый нож, карт кольнул зверька под лопатку. Пламя свечи зашипело, но кровь не потушила огня — также как и от зарезанных горностая и крота. Напротив, пламя «Йын Сорта» только разгорелось сильнее.
— Мар ужаськод, — не меняя выражения лица, обронила Тулпеледыш.
— Луд дун виро сетско, — ответил жрец.
Оба говорили на удмуртском, но творимый ими обряд был общим у марийцем и удмуртов, воплощенной сутью темного культа поволжских дебрей.
— Кинлы виро, — мерно роняла Тулпеледыш.
— Виро Луд-перилы, Тол-перилы, — отвечал Эпанай.
— Йын-Йын-Йын, — монотонно тянули марийцы, обступившие девушку и жреца.
Тулпеледыш порывисто вскочила, одновременно скидывая одеяния. Эпанай, взяв из рук помощников ведро с водой из лесного озера, принялся обмывать гибкое смуглое тело, не пропуская самых укромных мест. Кожа девушки покрылась пупырышками от холода, когда Эпанай, отставив пустую бадью, выхватил из-за пояса костяной нож и вонзил его в грудь девушки. Княжна пошатнулась, но удержалась на ногах, чувствуя, как двигается лезвие в ее теле.
Эпанай выдернул нож, не замечая как кровь ударила алой струей, пачкая одеяние. Девушка покачнулась, только не упав на землю, но Эпанай подхватил ее и бережно опустил тело в могилу. Туда же он кинул и жертвенный нож. Затем, разрыв землю в трех концах поляны, Эпанай закопал там трех зверьков, шепча над ними новые заклинания. Закончив с этим, карт подошел к плененному опричнику, принимая из рук помощника легкий топорик. Московит забился и замычал в своих путах, когда острое лезвие со смачным хрустом врубилось в его плоть. Следя за тем, чтобы не задеть свечу Эпанай сделал несколько сильных, но точных ударов, после чего запустил руку в образовавшийся разрез, вытаскивая окровавленное сердце и легкие. Вырезанные внутренности Эпанай уложил в могилу к Тулпеледыш…
— Душа его — в твоих руках, — торжественно сказал он.
Его помощники забросали могилу землей и еловыми ветками, после чего разрезали тело врага на части. Усевшись вокруг, они отправляли в рот куски окровавленной плоти — древний обряд, позволявший людям уподобится кереметам и стать ближе к их страшному прародителю. Йын Сорта продолжала гореть, освещая кровавую трапезу.
Черные тени кружились в воздухе, во мраке вспыхивали огоньки-глаза, а на своей поляне чубатые запорожцы невольно крестились, слыша доносящиеся из леса слова чужого языка. Их собственные предания кишели чертями и ведьмами, так что им не надо было объяснять, что происходящее в глубине темного леса — совсем не то, что подобает знать православному христианину. Сидевшие у костров марийцы вполголоса молились Керемету, и в их голосе слышался страх и одновременно надежда.
Надежда, что обидчик их племени получит по заслугам.
Вот опять.
Опричник беспокойно заворочался на ложе, медленно выныривая из пьяного сна. Спалось ему плохо и это его тревожило — никогда еще за всю его бурную жизнь, ему не снились кошмары: ни во время кровавых расправ в Новгороде, ни после пьяных игрищ на царском пиру, заканчивающихся жестокими казнями, где врагов государя подвешивали за ребро на железные крючья, а медведи терзали окровавленные тела. Да и при взятии Полоцка, кровь лилась как водица, даже когда бои кончились и московская армия вошла в покоренный город. Черные всадники, с метлой и собачьей головой у седла, по долгу службы безжалостно истребляли всякую скверну. Именно так, выполняя волю Государя, Ивашка Грязной, худородный дворянчик, чуть ли не из царских псарей сам добился того, что его теперь со страхом и почтением именовали Иваном Андреевичем. Из псарей он стал псом государевым безжалостно выгрызавшим крамолу в царстве.
Страница 4 из 6
