Сегодня понедельник. А значит, она снова здесь. Не важно, что за окном…
Добавить в моё избранное
8 мин, 54 сек 8673
— Какой сейчас год, Настя?
Она улыбается, ей кажется мой вопрос забавным. Думает, что я хочу подбодрить ее из-за того, что она не помнит почти ничего.
— Две тысячи второй, — говорит она.
Я провожу рукой по шелковистым волосам и вздыхаю. Второй такой нет. Жалко будет, когда она перестанет ходить ко мне. Хотя, конечно, думать так я не имею права. Главное — дать ей желанный покой.
Когда Настя уходит, я долго сижу в своем кресле и смотрю на красивый настенный календарь. Горная речушка бойко бежит, унося с собой байдарку с веселыми и бесстрашными туристами. Я никогда не бывал в горах.
Сегодня понедельник.
— Добрый вечер, — улыбаюсь я.
Все те же джинсы и майка, те же пушистые золотистые волосы и огромные глаза. И пока еще улыбка, играющая на тонких губах. Приветливая, обаятельная. Мне будет не хватать этой светлой пациентки, когда она перестанет приходить.
— Добрый, я могу вам помочь?
— Можешь, Настя. Ты помнишь меня?
Качает головой.
— Я — твой доктор. Расскажи, как ты сюда попала.
Я иногда меняю вопросы. Надеюсь хоть как-то достучаться.
— Я… пришла, — растерянно лопочет девушка.
— Пришла, — вежливо уточняю я. — Конечно, пришла. А откуда?
— Из дома, — она улыбается. — С Комсомольского проспекта.
— Хорошо. На каком этаже ты живешь?
— На пятом. Средняя дверь, а что?
— Опиши прихожую.
На ее лицо падает тень. Я вижу в синих глазах боль, которая плещется совсем рядом. И понимаю, что на верном пути. Значит, это было в прихожей…
— Не помню, — испуганно шепчет она. — Я не помню, как выглядит моя квартира!
Мои надежды рушатся вместе с ее представлениями о себе и своей беде. Я злюсь, впервые за эти годы. Сильно, на себя, на несправедливость, из-за которой этот ангелок вынужден мучиться раз за разом, ударяясь в эту стену, натыкаясь на провалы в памяти. Просто потому что ей сделали слишком больно.
— Настя, скажи, что ты вчера делала? — я возвращаюсь к первоначальной структуре разговора.
Но она не смотрит на меня. И мое сердце замирает в нелепой, невероятной догадке…
Она смотрит на календарь. По щекам бегут слезы, но Настя не замечает их. Ее рука прижата к горлу. Я знаю, что так она пытается успокоить неистово бьющееся сердце.
— Что, Настя? — мягко подталкиваю к разгадке. — Что привлекло твое внимание?
Она дрожащей рукой указывает на календарь. На тот самый лист с байдаркой, рекой и горным пейзажем. Но не туристы расстроили ее. Она видит красные, словно неоновые, цифры.
«2014»
— Какой сейчас год? — мягко спрашиваю я. — Какой, Настя? Какой год, как ты думаешь?
— Две тысячи второй, — шепчет она, почти неслышно.
И сама уже себе не верит. Мне нет нужды демонстрировать сенсорный телефон, новое издание ее любимой книги и спрашивать, что она делала. Сегодня наши встречи закончатся. Не знаю, почему я чувствую сожаление. И еще — сочувствие к этому почти ребенку, напуганному, растерянному, обиженному.
— Почему ты думаешь, что сейчас две тысячи второй? Что случилось в две тысячи втором, Настя? Почему твоя память остановилась?
Она мотает головой и закрывает уши руками, как маленький ребенок, которого ругают. Но сейчас — последний рывок, самый сложный для меня и страшный — для нее. Потом будет легче. А сейчас надо пережить все плохое. Пропустить через себя в последний раз.
От меня требуется удар по стене. И сейчас нельзя жалеть эту девчушку.
— Ты не помнишь, что было после того вечера. Когда ужинала макаронами и бутербродом. Когда читала «Валькирию» на диване. Ты не помнишь свою квартиру. Ты помнишь кухню и комнату, но не помнишь коридор. Вспоминай.
Я говорю жестко, отрывисто. Она плачет, навзрыд, обхватив руками колени. Съежившаяся в кресле маленькая девочка.
— Давай, Настя, давай, осталось совсем немного. Ты поднимаешься в подъезд, на пятый этаж. Средняя дверь. Достаешь ключи, отпираешь дверь и распахиваешь ее.
Она качает головой, всхлипывает. Надо, милая, вспомнить надо. И успокоиться уже, не мучиться. Двенадцать долгих лет она не могла ничего вспомнить. И вот теперь, казалось бы, совершенно случайно, она сидит в этом кабинете в последний раз. Больше не будет понедельников и ожидания прихода этой светлой во всех смыслах девочки. Но для нее это счастье.
— Милая, постарайся. Ты открываешь дверь, что там? Расскажи мне о своем доме! Опиши коридор! Настя, что случилось в две тысячи втором? В твоей прихожей! Расскажи мне!
Ее рыдания становятся громче, но вдруг затихают. Ее трясет, так сильно, как никогда в жизни.
Наши взгляды встречаются. В синих огромных глазах все чувства, что она испытывала в тот день. Боль, непонимание, несправедливость, страх, ожидание. Я знаю, что она сейчас там, переживает каждую минуту дня, что стал для ее памяти последним.
Она улыбается, ей кажется мой вопрос забавным. Думает, что я хочу подбодрить ее из-за того, что она не помнит почти ничего.
— Две тысячи второй, — говорит она.
Я провожу рукой по шелковистым волосам и вздыхаю. Второй такой нет. Жалко будет, когда она перестанет ходить ко мне. Хотя, конечно, думать так я не имею права. Главное — дать ей желанный покой.
Когда Настя уходит, я долго сижу в своем кресле и смотрю на красивый настенный календарь. Горная речушка бойко бежит, унося с собой байдарку с веселыми и бесстрашными туристами. Я никогда не бывал в горах.
Сегодня понедельник.
— Добрый вечер, — улыбаюсь я.
Все те же джинсы и майка, те же пушистые золотистые волосы и огромные глаза. И пока еще улыбка, играющая на тонких губах. Приветливая, обаятельная. Мне будет не хватать этой светлой пациентки, когда она перестанет приходить.
— Добрый, я могу вам помочь?
— Можешь, Настя. Ты помнишь меня?
Качает головой.
— Я — твой доктор. Расскажи, как ты сюда попала.
Я иногда меняю вопросы. Надеюсь хоть как-то достучаться.
— Я… пришла, — растерянно лопочет девушка.
— Пришла, — вежливо уточняю я. — Конечно, пришла. А откуда?
— Из дома, — она улыбается. — С Комсомольского проспекта.
— Хорошо. На каком этаже ты живешь?
— На пятом. Средняя дверь, а что?
— Опиши прихожую.
На ее лицо падает тень. Я вижу в синих глазах боль, которая плещется совсем рядом. И понимаю, что на верном пути. Значит, это было в прихожей…
— Не помню, — испуганно шепчет она. — Я не помню, как выглядит моя квартира!
Мои надежды рушатся вместе с ее представлениями о себе и своей беде. Я злюсь, впервые за эти годы. Сильно, на себя, на несправедливость, из-за которой этот ангелок вынужден мучиться раз за разом, ударяясь в эту стену, натыкаясь на провалы в памяти. Просто потому что ей сделали слишком больно.
— Настя, скажи, что ты вчера делала? — я возвращаюсь к первоначальной структуре разговора.
Но она не смотрит на меня. И мое сердце замирает в нелепой, невероятной догадке…
Она смотрит на календарь. По щекам бегут слезы, но Настя не замечает их. Ее рука прижата к горлу. Я знаю, что так она пытается успокоить неистово бьющееся сердце.
— Что, Настя? — мягко подталкиваю к разгадке. — Что привлекло твое внимание?
Она дрожащей рукой указывает на календарь. На тот самый лист с байдаркой, рекой и горным пейзажем. Но не туристы расстроили ее. Она видит красные, словно неоновые, цифры.
«2014»
— Какой сейчас год? — мягко спрашиваю я. — Какой, Настя? Какой год, как ты думаешь?
— Две тысячи второй, — шепчет она, почти неслышно.
И сама уже себе не верит. Мне нет нужды демонстрировать сенсорный телефон, новое издание ее любимой книги и спрашивать, что она делала. Сегодня наши встречи закончатся. Не знаю, почему я чувствую сожаление. И еще — сочувствие к этому почти ребенку, напуганному, растерянному, обиженному.
— Почему ты думаешь, что сейчас две тысячи второй? Что случилось в две тысячи втором, Настя? Почему твоя память остановилась?
Она мотает головой и закрывает уши руками, как маленький ребенок, которого ругают. Но сейчас — последний рывок, самый сложный для меня и страшный — для нее. Потом будет легче. А сейчас надо пережить все плохое. Пропустить через себя в последний раз.
От меня требуется удар по стене. И сейчас нельзя жалеть эту девчушку.
— Ты не помнишь, что было после того вечера. Когда ужинала макаронами и бутербродом. Когда читала «Валькирию» на диване. Ты не помнишь свою квартиру. Ты помнишь кухню и комнату, но не помнишь коридор. Вспоминай.
Я говорю жестко, отрывисто. Она плачет, навзрыд, обхватив руками колени. Съежившаяся в кресле маленькая девочка.
— Давай, Настя, давай, осталось совсем немного. Ты поднимаешься в подъезд, на пятый этаж. Средняя дверь. Достаешь ключи, отпираешь дверь и распахиваешь ее.
Она качает головой, всхлипывает. Надо, милая, вспомнить надо. И успокоиться уже, не мучиться. Двенадцать долгих лет она не могла ничего вспомнить. И вот теперь, казалось бы, совершенно случайно, она сидит в этом кабинете в последний раз. Больше не будет понедельников и ожидания прихода этой светлой во всех смыслах девочки. Но для нее это счастье.
— Милая, постарайся. Ты открываешь дверь, что там? Расскажи мне о своем доме! Опиши коридор! Настя, что случилось в две тысячи втором? В твоей прихожей! Расскажи мне!
Ее рыдания становятся громче, но вдруг затихают. Ее трясет, так сильно, как никогда в жизни.
Наши взгляды встречаются. В синих огромных глазах все чувства, что она испытывала в тот день. Боль, непонимание, несправедливость, страх, ожидание. Я знаю, что она сейчас там, переживает каждую минуту дня, что стал для ее памяти последним.
Страница 2 из 3
