Носорог

Я шел, вдыхая давно забытые ароматы, и разум мой был прозрачен, как родниковая вода — и взвесь всяких мыслей и желаний опустилась на дно, исчезла, поглощенная этим бесконечным и бездонным покоем. Вот и сад, старый вишневый сад. Когда-то, в каком-то другом мире, здесь была усадьба некого неторопливо-вальяжного барина. Я так и представлял его себе — с пышными бакенбардами, в шелковом халате сидящего на веранде. Он, причмокивая, пил чай, медленно поднося ко рту изящную чашку поповского фарфора. А в другой руке был томик Тютчева или Фета… Он смотрел на свой вишневый сад и думал о вечном… Или делал вид, что думает о вечном, а на самом деле думал о карточных долгах и о вздорной актриске, стоившей ему покоя и состояния… Усадьбы давно уже нет. Она сгорела, кажется еще лет сто назад. Никто не помнит даже, как она выглядела… Сохранился лишь каменный фундамент, поросший высокой крапивой. Но я всегда представлял себе двухэтажный дом в стиле классицизм — с портиком и колоннами.

Возможно, что портик с колоннами существовал только в моем детском воображении, а барин был скучным и мелочным служакой, никогда не читал Тютчева, а в имении появлялся только для того, чтобы сделать распоряжения и проследить за сбором недоимок. Но вальяжный мечтатель с бакенбардами был мне намного ближе — а уж он-то точно должен был жить в доме с портиком.

Предаваясь подобным мыслям, я невольно замедлил шаг, а вскоре и вовсе остановился, прислушиваясь к таинственным шорохам сумеречного сада. Странно, но мне показалось, что эти темные силуэты деревьев, их неподвижные листья и скрывающийся в глубине мрак излучает какую-то смутную, непроявленную еще до конца враждебность… В этот благостный, умиротворенный вечер возникшее у меня ощущение казалось особенно странным и необъяснимым. Я стоял на дороге, всматриваясь в сумрак старого сада — но не видел там ничего, кроме чернеющих стволов и высокой сероватой травы между ними. Просто заброшенный, совсем одичавший вишневый сад, или уже и не сад вовсе — а лес… Я улыбнулся собственной мнительности и, постояв еще немного, повернулся и пошел домой. Наступила ночь и мириады звезд зажглись на черном бархате небесного свода. Их света вполне хватало, чтобы я мог различать белеющую ленту дороги, плавно изгибавшуюся в обрамлении темной высокой травы. Похолодало, я ускорил шаг и вскоре оказался у крыльца дома радушной Егорьевны. Я остановился, чтобы сделать еще несколько глотков этого дурманящего свежестью воздуха. Закрыв глаза, я ощутил блаженную пустоту и покой внутри себя. Я чувствовал, видел каким-то необъяснимым внутренним зрением это бесконечно далекое небо, я сливался с ним, растворялся в нем, терял свое обличие, свои мысли, свои ощущения — и это было состоянием блаженства. Внезапно какой-то посторонний звук нарушил чудесную гармонию, заставил меня вернуться в эфемерный подлунный мир. Я прислушался и, спустя несколько мгновений, до моего слуха долетел человеческий крик… Далекий и едва слышный, он заставил меня встрепенуться, ощутить неприятный холодок, поползший по спине — столько было отчаянья и ужаса в этом едва различимом звуке. Я стоял, напряженно вслушиваясь в тишину. Я слышал шелест травы, далекие крики ночных птиц — и ничего больше. Простояв так достаточно долго, я начал мерзнуть — и решил наконец, что прошедший день был слишком насыщен впечатлениями, оттого и мерещится черт знает что… Я прошел в свою комнату, не зажигая свет разделся и лег спать. Старый дом был наполнен десятками звуков, он жил своей странной, загадочной жизнью — потрескивали и скрипели половицы, шуршали мыши в подполе, но я слишком устал и не обращал внимания на эту окружавшую меня странную жизнь. Сознание мое было поглощено черной бездной — и я провалился в глубокий сон, лишенный всяких снов.

Утро безжалостно ворвалось в комнату ярким солнечным лучом, пробившим себе дорогу сквозь пыльную пелену оконного стекла. Я проснулся и, лениво открыв глаза, посмотрел на часы. Десять часов здесь — это разгар дня. Егорьевна давно уже хлопотала по хозяйству — я слышал ее возню за стеной. Ну что же, пора просыпаться… Я быстро встал, оделся и с полотенцем через плечо направился к рукомойнику.

«Ну, как спалось?» — спросила Егорьевна, кормившая у крыльца цыплят.«Прекрасно! Давно так не спал»…. «Ну вот и хорошо… А у нас тут такое приключилось… Парамоновский бык ночью сорвался с привязи — и агронома нашего, Сеньку, до смерти покалечил»… Я вздрогнул, вспомнив про слышанный ночью крик…

«Ну вот… я приехал и привез вам несчастье»… — вырвалось у меня.

«Э, милай, и в голову не бери! Несчастья они сами приходят — их и привозить не нужно… А Сенька этот такой был шебутной, с выкрутасами… как блаженный» — произнесла Егорьевна, насыпая овес в кормушку для кур.

Я умылся ледяной колодезной водой, причесался перед потемневшим осколком зеркала, и за неимением иных развлечений отправился осматривать место ночного происшествия.

И вновь путь мой лежал мимо вишневого сада.