Носорог

Но сейчас, при ярком свете дня, он не казался мне зловещим и враждебным. Лучи солнца пробивались сквозь кроны давно состарившихся деревьев, причудливой мозаикой рассыпались на поваленных стволах и высокой травяной поросли. Где-то там, в глубине, темнели заросли крапивы, скрывавшие фундамент усадьбы. Я с грустной улыбкой вспомнил наши отчаянные детские поиски… Обжигая крапивой лицо и руки, рылись мы на старом пепелище, мечтая найти волшебный клад, но находили только куски оплавившегося стекла, да ржавые гвозди. Впрочем, один раз судьба улыбнулась мне и среди кирпичной крошки, пронизанной корнями крапивы, я нашел странную статуэтку. Вырезанная из прочного черного камня, она была совсем небольших размеров — я мог зажать ее целиком в своем детском кулаке. Изображала она какого-то бога, или мудреца. Во всей его позе чувствовалась спокойная уверенность. Он сидел, поджав под себя ноги, положив руки на колени и устремив взгляд в бесконечность. Я взял статуэтку в город, везде носил ее с собой, постоянно рассматривая. Я сочинял истории про этого странного персонажа, видя в нем то всемогущего завоевателя, осуществившего все свои вожделенные планы и теперь спокойно созерцающего плоды великих побед, иногда я видел в нем Бога, проникающего взглядом в глубины созданного им мира. Теперь же мне все чаще кажется, что это был мудрец, взирающий на мир и видящий лишь пустоту.

Я потерял эту статуэтку. Обстоятельства этого не так важны. Я был молод и жизнь казалась мне вечным праздником, на котором меня просто забыли пригласить к столу. Я потерял ее — и даже не сразу заметил эту потерю. Лишь спустя некоторое время я начал понимать, что вместе с этой безделушкой из моей жизни ушел целый мир, мир моего детства. «Мудрец объемлет взглядом первозданную пустоту» — так назывался трактат, попавший в мои руки уже в зрелом возрасте. И я сразу вспомнил утерянную статуэтку. И в моем сознании замкнулись звенья некой странной цепи, но я еще не видел эту цепь целиком, я даже не знал, что она едина.

Так думал я, глядя на старый вишневый сад — и сердце мое наполнялось светлой грустью.

Вот и место происшествия — на самом краю сада, там где прохладный сумрак все еще противостоит знойному полудню.

Мертвого уже успели накрыть куском грязной рогожи. Конечно, нужно все оставить как есть до приезда милиции. Сквозь рогожу проступают очертания тела и несколько кровавых пятен.

Мужики стоят вокруг, почесывают затылки, рассуждают…

Неужто бык так помял?

Господь с тобой, какой бык… Целый самосвал, а не бык! В груди-то дырища, как от телеграфного столба… Где ты видел таких быков?

Вот чудеса! Нечисть какая завелась, или эти — зеленые человечки, из космоса…

Да ладно тебе — нечисть! Мне все ясно: сбил его на шоссе какой-нибудь КРАЗ. Выскочил водила — глядь, мертвец! За голову схватился и чтобы следы замести оттащил в сад. Вот тебе и все зеленые человечки…

Ну ты, Петрович, просто Шерлок Холмс! Сбили на шоссе, оттащили в сад… Да тут тады следы должны быть — с километр от шоссе тащили, трава должна быть примята, кровью испачкана… а тут — все чисто!

Ну энто ежели по земле волочить, тады и след с кровью, а ежели, например, на себе нести — тады и следа никакого нет!

Да что же он, твой водила, мастер спорта по тяжелой атлетике? Это же — туша под сто кэге — царство ему небесное — кто же такой вес на себе километр пронесет?

Не захочешь на зоне срок мотать — и сто километров пронесешь!

Ну, с тобой спорить без толку! Милиция во всем разберется…

Да уж, она разберется… Кому нужно убийство на себя вешать? Скажут «Бык забодал» — и дело в архив!

Э, мужики, болтать вы горазды! Пошли лучше покойника помянем, как положено…

На том и сошлись. Пошли в магазин за водкой.

Я же направился на берег реки. Картина этой странной смерти слишком глубоко проникла в мой разум. Мне казалось, что лишь речная прохлада, лишь вид журчащего в зелени кувшинок потока, смогут заглушить нарастающую во мне смутную тревогу.

Я сидел на берегу и смотрел на вечное медленное течение темной воды. Я вдыхал запах реки, запах трав и тины. Я вслушивался в стрекотание кузнечиков и легкий шорох листьев. Я просидел так, наверное, несколько часов. Постепенно моя тревога стала растворяться в этой всеобщей благодати, как растворяется кусок сахара в стакане ароматного чая. Я ни о чем не думал и ни хотел ни о чем думать. Я просто слушал, как журчит вода — и мне было хорошо…

Наконец, стало темнеть. Я вышел из сладостного оцепенения и понял, что уже наступил вечер. Я решил вернуться в хлебосольный дом Егорьевны, ибо почувствовал голод и некоторую усталость от полной бездеятельности. Я пошел назад по дороге и вскоре снова я оказался рядом с вишневым садом. Было еще достаточно светло — и у меня возникло странное и немного болезненное желание побродить в этом таинственном сумраке, непостижимая необходимость вновь ощутить эту непонятную и неосознанную враждебность.