Родился я не в те сказочные времена, а позже, когда девушки из Турлуешт носили сказки в передниках. Однажды протянул я тихонько руку и — хвать! — украл одну из них. Вот и сказываю ее вам.
Добавить в моё избранное
28 мин, 14 сек 14754
Шел да шел по приметам земли: по звездам на небе, по мерцанью светлячков на холмах, покуда не добрел в один прекрасный день до ветряной мельницы.
В местах тех дул страшный ветер, и крылья мельницы вертелись так быстро, что их не было видно. У входа на мельницу увидел он не кого-нибудь, а старого мельника, что укладывал в мешки муку, согнувшись над ними в три погибели.
— Доброй встречи, мельник!
— Добро пожаловать, молодец! — приветствовали они один другого: первый, удрученный дорожными невзгодами, второй — тяжелой работой, и присели на завалинку передохнуть…
— Кому ты муку мелешь?
— Мелю, дорогой мой, Фрумоасе-Фрумоаелор из царства садов.
— Правду говоришь? — подскочил, будто ужаленный, Фэт-Фрумос.
— Что это с тобой?
— Я туда путь держу.
— В то государство? Побойся,, молодец, слов своих и шага, который делаешь: чтобы дойти до тех мест, надобно пройти царство глубинное, скалами усеянное, царство гор, царство морей и еще множество тридевятых государств, где ни дыхания человеческого, ни птицы небесной не услышишь и не встретишь. Не хватит человеку одной жизни, чтоб дойти до него!
— А как попадет туда мука, что ты перемалываешь?
— Не люди ее доставляют, твари небесные переправяя ют. Два орла, как две тучи, прилетают, захватывают когтями мешки и быстрее молнии несутся в царство садов.
Подивился Фэт-Фрумос такому чуду, но тут же подумал, что отсюда только и сможет добраться до государства садов. Вызвался он помогать старому мельнику вытряхивать мешки, накладывать и утаптывать муку, завязывать их. Старик же рад-радешенек был, что может на досуге поглаживать свою бороду да сетовать на прожитые годы. Только успел Фэт-Фрумос вынести два мешка с мукой во двор, как увидел: два гигантских орла, спустившись из небесной выси, захватили по мешку в когти и полетели к югу. Мало-помалу затерялись орлы в голубой дали, и Фэт-Фрумос, заслонившись рукой от солнца, долго провожал их взглядом.
Как пришло время прилетать орлам в другой раз, Фэт-Фрумос влез в один из мешков. Старик же был подслеповат и ничего не заметил, — он взял пучок конопляных стеблей, высушенных осенним солнцем, свил веревки, завязал Мешки и вынес их в условленное место. Вот и орлы снижаться стали, вмиг обхватили когтями мешки и… — шш! шш! шшш! — оторвались от земли и полетели в сторону государства садов.
Из своего мешка Фэт-Фрумос слышал только шелест крыльев да завыванье ветра. Через некоторое время один из орлов, держась на лету из последних сил, простонал:
— Ох, братец, вот-вот выпущу мешок.
— Держи его крепко, мы летим над морем-океаном.
— Нету мочи моей, ноги дрожат, когти разжимаются.
— Да что зто с тобой приключилось, никогда ведь ты прежде не жаловался на тяжесть ноши!
— Не знаю, что в этом мешке, но тяжелей он, чем обычно. Ох-ох, вот-вот уроню.
— Коли так, продержись еще немного из последних сил, а потом лети стрелой ввысь и выпускай мешок: поменяемся ими. Ты вцепишься в мой, я — з твой.
Так и сделали. Взмыли оба стрелой ввысь, выпустили мешки и бросились ловить их. Так меняли они тяжелый мешок несколько раз и долетели до царства с большим опозданием. Мука, что там была, давно вся вышла, печи остыли, и голод оставил уже от некоторых людей кожу да кости. Как только орлы привезли муку, пекари быстрехонько стали топить печи, тесто месить и… в одном из мешков нашли Фэт-Фрумоса. В разгаре работы да в спешке заставили они его дрова колоть и воду носить. Больно торопились на этот раз пекари и плохо старались: хлеба осели в жаркой печи, не получились пышными да румяными, и был у них цвет золы.
Фэт-Фрумосу велели они соскабливать с корыт остатки теста. Скатал он тесто, что соскреблось напоследок, в один хлеб, поставил в печь, и выпекся такой пышный да румяный каравай, что при виде его сердце радовалось. Вынув теплые хлеба из печи, пекари унесли их в хоромы, но там были обруганы и осмеяны, потому что муку-то они всю потратили, а хлеб нельзя было в рот взять. Тогда Фру-моасе-Фрумоаселор поднесли на полотенце хлеб, выпеченный Фэт-Фрумосом. И так обрадовалась она этому хлебу. — не. оттого, что голодной была, а потому, что даже по великим праздникам не выпекалось у них такого хлеба.
— Пекарь-то кто?
— Слуга.
— Кличьте его ко мне.
И стали кликать его к царевне, чтоб она отблагодарить его отблагодарила, одарить одарила и попотчевала. Явился Фэт-Фрумос и, думаете, сказке конец? Как бы не так!
Так вот, потчуя его, увидела дочь царя, как в глазах его лучи солнца играют, мрак-темноту разгоняют, и сердечко ее затрепетало, на лице улыбка заиграла, в глазах зажегся жар любовный… и пришлись они по душе друг другу. Сидя во главе стола, увидел старый царь по тому, как дочь Фэт-Фру-моса благодарила, одаривала да потчевала, что готова она и корону царскую отдать этому пекарю.
В местах тех дул страшный ветер, и крылья мельницы вертелись так быстро, что их не было видно. У входа на мельницу увидел он не кого-нибудь, а старого мельника, что укладывал в мешки муку, согнувшись над ними в три погибели.
— Доброй встречи, мельник!
— Добро пожаловать, молодец! — приветствовали они один другого: первый, удрученный дорожными невзгодами, второй — тяжелой работой, и присели на завалинку передохнуть…
— Кому ты муку мелешь?
— Мелю, дорогой мой, Фрумоасе-Фрумоаелор из царства садов.
— Правду говоришь? — подскочил, будто ужаленный, Фэт-Фрумос.
— Что это с тобой?
— Я туда путь держу.
— В то государство? Побойся,, молодец, слов своих и шага, который делаешь: чтобы дойти до тех мест, надобно пройти царство глубинное, скалами усеянное, царство гор, царство морей и еще множество тридевятых государств, где ни дыхания человеческого, ни птицы небесной не услышишь и не встретишь. Не хватит человеку одной жизни, чтоб дойти до него!
— А как попадет туда мука, что ты перемалываешь?
— Не люди ее доставляют, твари небесные переправяя ют. Два орла, как две тучи, прилетают, захватывают когтями мешки и быстрее молнии несутся в царство садов.
Подивился Фэт-Фрумос такому чуду, но тут же подумал, что отсюда только и сможет добраться до государства садов. Вызвался он помогать старому мельнику вытряхивать мешки, накладывать и утаптывать муку, завязывать их. Старик же рад-радешенек был, что может на досуге поглаживать свою бороду да сетовать на прожитые годы. Только успел Фэт-Фрумос вынести два мешка с мукой во двор, как увидел: два гигантских орла, спустившись из небесной выси, захватили по мешку в когти и полетели к югу. Мало-помалу затерялись орлы в голубой дали, и Фэт-Фрумос, заслонившись рукой от солнца, долго провожал их взглядом.
Как пришло время прилетать орлам в другой раз, Фэт-Фрумос влез в один из мешков. Старик же был подслеповат и ничего не заметил, — он взял пучок конопляных стеблей, высушенных осенним солнцем, свил веревки, завязал Мешки и вынес их в условленное место. Вот и орлы снижаться стали, вмиг обхватили когтями мешки и… — шш! шш! шшш! — оторвались от земли и полетели в сторону государства садов.
Из своего мешка Фэт-Фрумос слышал только шелест крыльев да завыванье ветра. Через некоторое время один из орлов, держась на лету из последних сил, простонал:
— Ох, братец, вот-вот выпущу мешок.
— Держи его крепко, мы летим над морем-океаном.
— Нету мочи моей, ноги дрожат, когти разжимаются.
— Да что зто с тобой приключилось, никогда ведь ты прежде не жаловался на тяжесть ноши!
— Не знаю, что в этом мешке, но тяжелей он, чем обычно. Ох-ох, вот-вот уроню.
— Коли так, продержись еще немного из последних сил, а потом лети стрелой ввысь и выпускай мешок: поменяемся ими. Ты вцепишься в мой, я — з твой.
Так и сделали. Взмыли оба стрелой ввысь, выпустили мешки и бросились ловить их. Так меняли они тяжелый мешок несколько раз и долетели до царства с большим опозданием. Мука, что там была, давно вся вышла, печи остыли, и голод оставил уже от некоторых людей кожу да кости. Как только орлы привезли муку, пекари быстрехонько стали топить печи, тесто месить и… в одном из мешков нашли Фэт-Фрумоса. В разгаре работы да в спешке заставили они его дрова колоть и воду носить. Больно торопились на этот раз пекари и плохо старались: хлеба осели в жаркой печи, не получились пышными да румяными, и был у них цвет золы.
Фэт-Фрумосу велели они соскабливать с корыт остатки теста. Скатал он тесто, что соскреблось напоследок, в один хлеб, поставил в печь, и выпекся такой пышный да румяный каравай, что при виде его сердце радовалось. Вынув теплые хлеба из печи, пекари унесли их в хоромы, но там были обруганы и осмеяны, потому что муку-то они всю потратили, а хлеб нельзя было в рот взять. Тогда Фру-моасе-Фрумоаселор поднесли на полотенце хлеб, выпеченный Фэт-Фрумосом. И так обрадовалась она этому хлебу. — не. оттого, что голодной была, а потому, что даже по великим праздникам не выпекалось у них такого хлеба.
— Пекарь-то кто?
— Слуга.
— Кличьте его ко мне.
И стали кликать его к царевне, чтоб она отблагодарить его отблагодарила, одарить одарила и попотчевала. Явился Фэт-Фрумос и, думаете, сказке конец? Как бы не так!
Так вот, потчуя его, увидела дочь царя, как в глазах его лучи солнца играют, мрак-темноту разгоняют, и сердечко ее затрепетало, на лице улыбка заиграла, в глазах зажегся жар любовный… и пришлись они по душе друг другу. Сидя во главе стола, увидел старый царь по тому, как дочь Фэт-Фру-моса благодарила, одаривала да потчевала, что готова она и корону царскую отдать этому пекарю.
Страница 3 из 8
