Родился я не в те сказочные времена, а позже, когда девушки из Турлуешт носили сказки в передниках. Однажды протянул я тихонько руку и — хвать! — украл одну из них. Вот и сказываю ее вам.
Добавить в моё избранное
28 мин, 14 сек 14763
Птенцы же, сбившись к краю гнезда, жалобно пищали: гш-и… пи-и… пи-и… :
— О, добрый человек, сжалься и спаси моих птенцов от змеи проклятой, -заговорила вдруг птичка человеческим голосом, взмахнув крыльями перед самым лицом путника.
Фэт-Фрумос не заставил себя долго упрашивать — сломал большущую ветку и так ударил ею змею-гадюку, что та отскочила неведомо куда. Молодец — за ней и не отступил, пока не прикончил. Как обрадовались бедные птички! Опустились на его плечи, со слезами на глазах благодарили, а напоследок та, что сидела на правом плече, сказала:
— Путник, большое дело ты сделал, и за добро мы тебе добром же и отплатим. Выдерни перышко из моего крыла и, когда повстречаешь какую трудность на своем пути, только возьми перо в руку, подумай обо мне, — и я буду с тобой. Бережно спрятал Фэт-Фрумос перо и опять пустился в путь, чтоб скорее добраться до бабы Жгивэры. Все убыстрял он шаг и сокращал путь, шел-шел и остановился передохнуть у родника. Только наклонился, чтоб воды испить, как увидел на воде пчелку, которая вот-вот утонет. «Боже, сколько горя на белом свете», — подумал наш молодец и, бережно вынув пчелку из воды, положил ее на зеленый лист, согретый солнцем. Утолил он жажду и поднялся, чтобы отправиться дальше. Пчелка же, к тому времени пришедшая в себя, обратила к молодцу слова благодарности, порадовав его сердце. И еще попросила оторвать у нее кусочек крылышка, чтобы могла она, коли будет нужда, прилететь к нему на помощь.
— Спрячь его в надежном месте и не теряй, потому что оно тебе пригодится, если беда случится.
Фэт-Фрумос спрятал кусочек пчелиного крылышка и снова стал путь держать к бабе Жгивэре.
Брел он так по цветущим полям да по тенистым лесам, покуда в один прекрасный день не очутился на берегу моря. Стояла здесь такая изнуряющая жара, что все вокруг горело. Тут впору было и человеку высохнуть прямо на ногах. Идучи так по обжигающей земле, увидел он на песке рыбу, которая уже едва дышала от зноя.
— Ох, ох, будь милосерден, путник, брось меня с припека в воду, если же не сжалишься, придет мне сейчас конец.
Фэт-Фрумос не посчитал большим трудом для себя бросить рыбу в воду, чтобы спасти ее от смерти. Вмиг тогда она окунулась, забилась, потом вынырнула и говорит путнику:
— Большую милость ты сотворил. Сколько доведется на свете жить, добром поминать буду. И на в обиду тебе хочу предложить свою помощь, коли случится с тобой несчастье. Наклонись ко мне, возьми одну чешуйку, и, если будет нужда, только посмотришь на нее — я окажусь рядом.
Спрятал Фэт-Фрумос рыбью чешуйку вместе с крылышком пчелы и перышком птицы и, попрощавшись, пошел своей догорой. Шел он через горы и долины, через овраги и путины, покуда не пришел к избушке, жалкой, покосившейся, с оконцами не больше лисьих нор. Огорожена была избушка деревянным забором, на кольях которого болтались человеческие черепа. Только на одном из кольев не было головы, и он, качаясь на ветру из стороны в сторону, жалобно просил: «Голову, голову! Голову, голову!» Фэт-Фрумос постучался в двери избушки, и на порог вышла костлявая старуха-грязная, согнутая в три черная, как земля, с распущенными волосами. До того она была уродлива и страшна, что убежал бы наш молодец куда глаза глядят, только бы ее не видеть. За нею три кобылы нетерпеливо били копытами; навострив уши, они потряхивали гривами — вот-вот готовы были вырваться на простор. Увидев на пороге человека, пришедшего наниматься, старуха ног под собой не учуяла от радости:
И-ха, и-ха!
К бабе Жгивэре иди,
На кобыл ее взгляни,
Да наймись к ней в батраки
Пасти кобылок до зари.
После полных трех деньков,
— Сам об этом знаешь,
— Возьмешь из добрых скакунов,
Какого пожелаешь.
Фэт-Фрумос, тоже обрадовавшись, ей в ответ:
Выпускай-ка старая, кобыл,
Выпускай скорей на волю,
Беднягам свет уже не мил,
Пойду пасти их в поле.
За труд мой нелегкий, думаю я,
Выполнишь, что обещаешь, сполна.
— Но запомни, если потеряется хоть одна кобыла, висеть твоей голове на том коле, что давно уж плачется и просит: «Голову, голову! Голову, голову!» Вечером, как только солнце скроется за вершиной холма, должен ты быть дома вместе с кобылами.
— Ладно, — согласился Фэт-Фрумос, — буду следить за ними, глаз не спускать.
Баба Жгивэра вынесла тогда из своей лачуги кусок малая да две-три луковицы, положила в котомку и собралась было развязывать кобыл. Увидев такое, Фэт-Фрумос воскликнул:
— Погоди, не отпускай! Не наденешь кобылам узлу, я пасти не буду. Баба от злости зубами заскрипела, стала ругаться и. что-то бормотать про себя, однако протянула руку под крышу и вытянула три уздечки. Фэт-Фрумос надел их на кобыл, связал вместе, оседлал и поскакал на пастбище.
— О, добрый человек, сжалься и спаси моих птенцов от змеи проклятой, -заговорила вдруг птичка человеческим голосом, взмахнув крыльями перед самым лицом путника.
Фэт-Фрумос не заставил себя долго упрашивать — сломал большущую ветку и так ударил ею змею-гадюку, что та отскочила неведомо куда. Молодец — за ней и не отступил, пока не прикончил. Как обрадовались бедные птички! Опустились на его плечи, со слезами на глазах благодарили, а напоследок та, что сидела на правом плече, сказала:
— Путник, большое дело ты сделал, и за добро мы тебе добром же и отплатим. Выдерни перышко из моего крыла и, когда повстречаешь какую трудность на своем пути, только возьми перо в руку, подумай обо мне, — и я буду с тобой. Бережно спрятал Фэт-Фрумос перо и опять пустился в путь, чтоб скорее добраться до бабы Жгивэры. Все убыстрял он шаг и сокращал путь, шел-шел и остановился передохнуть у родника. Только наклонился, чтоб воды испить, как увидел на воде пчелку, которая вот-вот утонет. «Боже, сколько горя на белом свете», — подумал наш молодец и, бережно вынув пчелку из воды, положил ее на зеленый лист, согретый солнцем. Утолил он жажду и поднялся, чтобы отправиться дальше. Пчелка же, к тому времени пришедшая в себя, обратила к молодцу слова благодарности, порадовав его сердце. И еще попросила оторвать у нее кусочек крылышка, чтобы могла она, коли будет нужда, прилететь к нему на помощь.
— Спрячь его в надежном месте и не теряй, потому что оно тебе пригодится, если беда случится.
Фэт-Фрумос спрятал кусочек пчелиного крылышка и снова стал путь держать к бабе Жгивэре.
Брел он так по цветущим полям да по тенистым лесам, покуда в один прекрасный день не очутился на берегу моря. Стояла здесь такая изнуряющая жара, что все вокруг горело. Тут впору было и человеку высохнуть прямо на ногах. Идучи так по обжигающей земле, увидел он на песке рыбу, которая уже едва дышала от зноя.
— Ох, ох, будь милосерден, путник, брось меня с припека в воду, если же не сжалишься, придет мне сейчас конец.
Фэт-Фрумос не посчитал большим трудом для себя бросить рыбу в воду, чтобы спасти ее от смерти. Вмиг тогда она окунулась, забилась, потом вынырнула и говорит путнику:
— Большую милость ты сотворил. Сколько доведется на свете жить, добром поминать буду. И на в обиду тебе хочу предложить свою помощь, коли случится с тобой несчастье. Наклонись ко мне, возьми одну чешуйку, и, если будет нужда, только посмотришь на нее — я окажусь рядом.
Спрятал Фэт-Фрумос рыбью чешуйку вместе с крылышком пчелы и перышком птицы и, попрощавшись, пошел своей догорой. Шел он через горы и долины, через овраги и путины, покуда не пришел к избушке, жалкой, покосившейся, с оконцами не больше лисьих нор. Огорожена была избушка деревянным забором, на кольях которого болтались человеческие черепа. Только на одном из кольев не было головы, и он, качаясь на ветру из стороны в сторону, жалобно просил: «Голову, голову! Голову, голову!» Фэт-Фрумос постучался в двери избушки, и на порог вышла костлявая старуха-грязная, согнутая в три черная, как земля, с распущенными волосами. До того она была уродлива и страшна, что убежал бы наш молодец куда глаза глядят, только бы ее не видеть. За нею три кобылы нетерпеливо били копытами; навострив уши, они потряхивали гривами — вот-вот готовы были вырваться на простор. Увидев на пороге человека, пришедшего наниматься, старуха ног под собой не учуяла от радости:
И-ха, и-ха!
К бабе Жгивэре иди,
На кобыл ее взгляни,
Да наймись к ней в батраки
Пасти кобылок до зари.
После полных трех деньков,
— Сам об этом знаешь,
— Возьмешь из добрых скакунов,
Какого пожелаешь.
Фэт-Фрумос, тоже обрадовавшись, ей в ответ:
Выпускай-ка старая, кобыл,
Выпускай скорей на волю,
Беднягам свет уже не мил,
Пойду пасти их в поле.
За труд мой нелегкий, думаю я,
Выполнишь, что обещаешь, сполна.
— Но запомни, если потеряется хоть одна кобыла, висеть твоей голове на том коле, что давно уж плачется и просит: «Голову, голову! Голову, голову!» Вечером, как только солнце скроется за вершиной холма, должен ты быть дома вместе с кобылами.
— Ладно, — согласился Фэт-Фрумос, — буду следить за ними, глаз не спускать.
Баба Жгивэра вынесла тогда из своей лачуги кусок малая да две-три луковицы, положила в котомку и собралась было развязывать кобыл. Увидев такое, Фэт-Фрумос воскликнул:
— Погоди, не отпускай! Не наденешь кобылам узлу, я пасти не буду. Баба от злости зубами заскрипела, стала ругаться и. что-то бормотать про себя, однако протянула руку под крышу и вытянула три уздечки. Фэт-Фрумос надел их на кобыл, связал вместе, оседлал и поскакал на пастбище.
Страница 5 из 8
