Нет такого журналиста, который бы не мечтал хоть раз в жизни написать роман или повесть… Поэтому не было ничего из ряда вон выходящего в том, что Евгений Карычев принёс мне однажды довольно объёмистую рукопись и смущённо попросил прочесть её, а если подойдёт — продвинуть в печать.
Добавить в моё избранное
274 мин, 58 сек 13722
— Ой, не вспоминайте лучше!
— Почему? — с внезапным порывом, совершенно его преобразившим, заговорил он вдруг, вплотную подойдя к ней. — Слушайте, Скуратова, наделила вас природа щедро, не поскупилась. А вы думаете так и прожить на всём готовеньком, от роду отпущенном? Техники у вас ни на грош. Если бы я только не бросил это дело, то я бы из вас такую лыжницу сделал!
— А я ведь тоже навсегда с лыжни сошла, так что не трудитесь.
— И не собираюсь. Я это дело сам решительно оставил.
— Ну, вот и хорошо, — сказала Наташа, сердито подтянув кончики бровей к вискам, — но крайней мере, нечего спорить. Чудинов молчал, невольно залюбовавшись ею. Очень ему нравилась эта упрямая, сердитая, большеглазая…
В Наташе была та цветущая чистота, которая столь свойственна девушкам, работающим в детских садах или яслях, чистота безукоризненная, какая-то невозможно отмытая, победительная. Но в ней не было глянцево-молочной тугощекости, чуточку снулой сытости, которая иногда появляется у таких девушек. Нет, она выглядела тренированной, её девическая свежесть была силой и энергией, и во всём сказывался характер твёрдый и своенравный.
Сердясь на самого себя, Чудинов вдруг решительно сказал:
— Слушайте, Скуратова… а вы хотели бы победить Алису Бабурину, чемпионку?
— Да, победишь её! — Наташа покачала головой. — И вообще, я же вам сказала.
Глядя ей прямо в глаза, со странной убеждённостью он медленно проговорил:
— Скуратова, если вы по-настоящему захотите, вы победите её в следующем же сезоне. Это я вам говорю, заслуженный мастер спорта Чудинов, в конце концов, если уж на то пошло. — Он окончательно рассердился на себя. — Словом, если серьёзно желаете заниматься, ладно! Буду вас тренировать, бог с вами…
— Я вас об этом, кажется, не прошу, — обиделась Наташа.
— А я это не для вас делаю, извольте знать.
— А для кого же? Для Алисы Бабуриной?
Чудинов даже отвернулся от неё:
— Сказал бы я вам, Скуратова! Э, да что там! Хочу я, Наташа, последний раз попробовать. Может, мне всё-таки удастся воспитать для нашей страны действительно классную лыжницу, чтобы на мировую лыжню её вывести, чтобы всем этим норвежкам, финкам, австрийкам она спину показала на лыжне. Вот ради чего я с вами тут разговор веду.
Наташа стояла, опустив голову. Очень тихо сказала она:
— Ничего из меня не выйдет.
— А я говорю вам — выйдет. Довольно тут вам вокруг да около дома крутиться, царевну-затворницу изображать с вашими гномиками.
— Это что ещё за гномики? Вы знаете, что для меня эти ребята?
— Да вы меня не поняли. Сказка такая есть. Помните? Про Белоснежку и гномиков? Ушла она к ним от злой мачехи в горы, а потом соблазнили её румяным яблочком, откусила чуточку, застряло у неё в горле и…
Наташа задумчиво продолжала:
— После этого заснула и её в хрустальный гроб положил.
— Правильно. Но до каких пор? Пока не явился прекрасный королевич, не разбудил, не вернул её снова к жизни!
Наташа усмехнулась:
— Не пойму что-то. Это вы кто же будете, — королевич или та злая фея с яблочком румяным, на которое Белоснежка соблазнилась?
— Королевич! — убеждённо и весело сказал Чудинов. — Я именно тот самый королевич, а яблочком-то ядовитым вас Бабурина угостила. И теперь, должно быть, справляется она у зеркала, все ли она так же, по-прежнему всех краше и сильнее на свете. А вы что же? Застряла обида в горле — решили задремать, придумали себе хрустальный гроб? Кончено! Я явился и все вдребезги! Впереди жизнь, снег столбом, лыжня, флаги на ветру, а вы — спать. И уж если хрусталь, то не гробик, а кубок! На это я согласен. Ну, Белоснежка, перед вами прекрасный королевич, смиренно ждущий ответа. Освобождаетесь вы от сонных чар или будете дальше дремать?
— Кто вас звал сюда? — едва слышно проговорила Наташа и отвернулась. — Опять вы мне душу разбередили! Уйдите лучше. Я вас прошу, уйдите.
— Есть уйти! — прокричал торжествующе Чудинов и уже начал скользить вниз, но затормозил круто, стал боком, глядя вверх на холм, где стояла Наташа. — А насчёт души — предупреждаю. Я её из вас сперва вытрясу, потом новую вдохну. До свиданья. Завтра в это время прошу сюда. Жду. Ясно? Начнём.
И они начали. Наташа не спала всю ночь перед первой тренировкой. Разговор с Чудиновым вконец лишил её покоя, к которому, как ей казалось, она уже начала привыкать. Но было что-то так уверенно к себе зовущее и в то же время бережно-уважительное, так много обещавшее в том, как говорил с ней и смотрел ей прямо в лицо этот высокий инженер, и во взгляде его требовательных, прячущих добрую усмешку и, видно, много повидавших глаз, что Наташе неодолимо захотелось попробовать. Может быть, всё-таки выйдет что-нибудь? К утру она твёрдо решила, что ничего из неё всё равно не получится.
— Почему? — с внезапным порывом, совершенно его преобразившим, заговорил он вдруг, вплотную подойдя к ней. — Слушайте, Скуратова, наделила вас природа щедро, не поскупилась. А вы думаете так и прожить на всём готовеньком, от роду отпущенном? Техники у вас ни на грош. Если бы я только не бросил это дело, то я бы из вас такую лыжницу сделал!
— А я ведь тоже навсегда с лыжни сошла, так что не трудитесь.
— И не собираюсь. Я это дело сам решительно оставил.
— Ну, вот и хорошо, — сказала Наташа, сердито подтянув кончики бровей к вискам, — но крайней мере, нечего спорить. Чудинов молчал, невольно залюбовавшись ею. Очень ему нравилась эта упрямая, сердитая, большеглазая…
В Наташе была та цветущая чистота, которая столь свойственна девушкам, работающим в детских садах или яслях, чистота безукоризненная, какая-то невозможно отмытая, победительная. Но в ней не было глянцево-молочной тугощекости, чуточку снулой сытости, которая иногда появляется у таких девушек. Нет, она выглядела тренированной, её девическая свежесть была силой и энергией, и во всём сказывался характер твёрдый и своенравный.
Сердясь на самого себя, Чудинов вдруг решительно сказал:
— Слушайте, Скуратова… а вы хотели бы победить Алису Бабурину, чемпионку?
— Да, победишь её! — Наташа покачала головой. — И вообще, я же вам сказала.
Глядя ей прямо в глаза, со странной убеждённостью он медленно проговорил:
— Скуратова, если вы по-настоящему захотите, вы победите её в следующем же сезоне. Это я вам говорю, заслуженный мастер спорта Чудинов, в конце концов, если уж на то пошло. — Он окончательно рассердился на себя. — Словом, если серьёзно желаете заниматься, ладно! Буду вас тренировать, бог с вами…
— Я вас об этом, кажется, не прошу, — обиделась Наташа.
— А я это не для вас делаю, извольте знать.
— А для кого же? Для Алисы Бабуриной?
Чудинов даже отвернулся от неё:
— Сказал бы я вам, Скуратова! Э, да что там! Хочу я, Наташа, последний раз попробовать. Может, мне всё-таки удастся воспитать для нашей страны действительно классную лыжницу, чтобы на мировую лыжню её вывести, чтобы всем этим норвежкам, финкам, австрийкам она спину показала на лыжне. Вот ради чего я с вами тут разговор веду.
Наташа стояла, опустив голову. Очень тихо сказала она:
— Ничего из меня не выйдет.
— А я говорю вам — выйдет. Довольно тут вам вокруг да около дома крутиться, царевну-затворницу изображать с вашими гномиками.
— Это что ещё за гномики? Вы знаете, что для меня эти ребята?
— Да вы меня не поняли. Сказка такая есть. Помните? Про Белоснежку и гномиков? Ушла она к ним от злой мачехи в горы, а потом соблазнили её румяным яблочком, откусила чуточку, застряло у неё в горле и…
Наташа задумчиво продолжала:
— После этого заснула и её в хрустальный гроб положил.
— Правильно. Но до каких пор? Пока не явился прекрасный королевич, не разбудил, не вернул её снова к жизни!
Наташа усмехнулась:
— Не пойму что-то. Это вы кто же будете, — королевич или та злая фея с яблочком румяным, на которое Белоснежка соблазнилась?
— Королевич! — убеждённо и весело сказал Чудинов. — Я именно тот самый королевич, а яблочком-то ядовитым вас Бабурина угостила. И теперь, должно быть, справляется она у зеркала, все ли она так же, по-прежнему всех краше и сильнее на свете. А вы что же? Застряла обида в горле — решили задремать, придумали себе хрустальный гроб? Кончено! Я явился и все вдребезги! Впереди жизнь, снег столбом, лыжня, флаги на ветру, а вы — спать. И уж если хрусталь, то не гробик, а кубок! На это я согласен. Ну, Белоснежка, перед вами прекрасный королевич, смиренно ждущий ответа. Освобождаетесь вы от сонных чар или будете дальше дремать?
— Кто вас звал сюда? — едва слышно проговорила Наташа и отвернулась. — Опять вы мне душу разбередили! Уйдите лучше. Я вас прошу, уйдите.
— Есть уйти! — прокричал торжествующе Чудинов и уже начал скользить вниз, но затормозил круто, стал боком, глядя вверх на холм, где стояла Наташа. — А насчёт души — предупреждаю. Я её из вас сперва вытрясу, потом новую вдохну. До свиданья. Завтра в это время прошу сюда. Жду. Ясно? Начнём.
И они начали. Наташа не спала всю ночь перед первой тренировкой. Разговор с Чудиновым вконец лишил её покоя, к которому, как ей казалось, она уже начала привыкать. Но было что-то так уверенно к себе зовущее и в то же время бережно-уважительное, так много обещавшее в том, как говорил с ней и смотрел ей прямо в лицо этот высокий инженер, и во взгляде его требовательных, прячущих добрую усмешку и, видно, много повидавших глаз, что Наташе неодолимо захотелось попробовать. Может быть, всё-таки выйдет что-нибудь? К утру она твёрдо решила, что ничего из неё всё равно не получится.
Страница 38 из 79
