Мой дед любил рыбалку. В сарае в дальнем углу сада рыболовные принадлежности занимали целый угол. В идеальном порядке у стены стояли легкие камышовые удочки, модные бамбуковые, подаренные моим отцом, или, как дед их называл, «городские», а также главный предмет коллекции — старый спиннинг с инерционной катушкой. На полках вдоль левой стены были любовно разложены коробки с блеснами, мормышками, поплавками и крючками, и для меня маленького одним из самых захватывающих моментов был выбор снастей перед рыбалкой.
Добавить в моё избранное
6 мин, 24 сек 4817
— звонко выкрикнул я, нарушив тишину. Дед повернул ко мне голову очень медленно, как будто через силу. Лицо его было свинцового цвета, мёртвые белые глаза смотрели на что-то за моей спиной. Комар, было севший на его лоб, мгновенно высох и, отвалившись, спланировал вниз невесомой оболочкой. В углу рта деда из-под усов выкатилась круглая, как ртутная, чёрная капелька.
Мой поплавок в это время вздрогнул и лёг на бок, но тут же поднялся. Пару секунд оставался абсолютно недвижимым, но потом опять робко шевельнулся.
Я снова посмотрел направо.
Картина изменилась. Обладатель острого ножа и медицинского халата снял выпотрошенное, обескровленное тело с крючьев, и положив его на пол, уселся сверху. (Вместо глаз у меня двадцатисемилетнего теперь зияли дыры).
— … вот ты, Алёшенька пишешь «умение чувствовать и создавать красоту — это дорога к Богу, а искусство — это средство для передвижения по этой дороге». И тут я опять вернусь к вопросам. А что если искусство — это просто враньё? Специально предназначенное, чтобы человеку казалось, что вместо кирпичной стены он видит небо? И важность искусства действительно высока. Как важность дозы для наркомана. Ведь, если отобрать эту таблетку, у него, бедняги, не останется ничего. И он проклянет, проклянет тебя за попытки «показать ему настоящую реальность»… Пригвоздив подергивающееся тело к кафелю, человек (хотя теперь назвать это существо так можно было лишь с натяжкой — череп его вытянулся, стал длинным и острым, лопатки топорщились под халатом как отростки каких-то маленьких, уродливых крыльев) делал длинные надрезы по всему телу жертвы. Он горстями брал из стоящей рядом жестяной выварки крупную грязную соль, сыпал в надрезы и после тщательно утрамбовывал их чем-то вроде пакли. Пол тела уже были усеяно такими импровизированными«ирокезами», и смотрелось это дико.
— Подсекай! — услышал я возбужденный дедушкин шепот прямо в ухо. Посмотрел на поплавок, и вовремя! Бело-красное пёрышко уже глубоко скрылось в зеленоватой толще воды. Я инстинктивно взмахнул руками и почувствовал, как крючок резко вошел в плоть, беспощадно раздирая рыбьи хрящи и мясо.
В один миг я увидел этот мир одновременно глазами червяка, насаженного на крючок и брошенного в глубину на съедение монстру; рыбы, выдранной безжалостной леской из родных глубин на сушу под губительные лучи солнца. Ощутил это пронзительное, неописуемое чувство наступления смерти, последний всплеск ужаса на пороге небытия, глубокое осознание всей несправедливости и жестокости этого мира… и меня вырвало.
Пыль на дороге нагрелась, и идти по ней босиком было приятно. Я нарочно притоптывал ножками, чтобы клубы поднимались каждый раз, как я ступаю на землю. То и дело навстречу нам проезжали дедушкины односельчане на велосипедах или автомобилях. Они обязательно здоровались или просто поднимали руку в приветствии. Дедушку все знали и уважали.
— Бабка, корми добытчиков! Мы вернулись! — шутливо огласил дед, когда мы зашли в дом. Ведерко, до краев наполненное живыми бронзовыми слитками сазанчиков и зеркальных карпов, он поставил на стул, вызвав этим огромное неудовольствие истошно мяукавшей кошки.
— Деда, — спросил я, — а что бабушка будет делать со всеми этими рыбами?
— Как что? — ответил дед.
— Засолит, конечно.
Пока бабушка хлопотала на кухне, мы пошли отдохнуть в тёмной прохладе гостиной. Дед усадил меня в зеленое велюровое кресло и взял с полки комода пульт от телевизора в засаленном целлофановом пакетике.
— А по сторонам, Алёшенька, не надо смотреть. Я тебе лучше телевизор включу, — он нажал на кнопку.
Показывали программу «Время».
Мой поплавок в это время вздрогнул и лёг на бок, но тут же поднялся. Пару секунд оставался абсолютно недвижимым, но потом опять робко шевельнулся.
Я снова посмотрел направо.
Картина изменилась. Обладатель острого ножа и медицинского халата снял выпотрошенное, обескровленное тело с крючьев, и положив его на пол, уселся сверху. (Вместо глаз у меня двадцатисемилетнего теперь зияли дыры).
— … вот ты, Алёшенька пишешь «умение чувствовать и создавать красоту — это дорога к Богу, а искусство — это средство для передвижения по этой дороге». И тут я опять вернусь к вопросам. А что если искусство — это просто враньё? Специально предназначенное, чтобы человеку казалось, что вместо кирпичной стены он видит небо? И важность искусства действительно высока. Как важность дозы для наркомана. Ведь, если отобрать эту таблетку, у него, бедняги, не останется ничего. И он проклянет, проклянет тебя за попытки «показать ему настоящую реальность»… Пригвоздив подергивающееся тело к кафелю, человек (хотя теперь назвать это существо так можно было лишь с натяжкой — череп его вытянулся, стал длинным и острым, лопатки топорщились под халатом как отростки каких-то маленьких, уродливых крыльев) делал длинные надрезы по всему телу жертвы. Он горстями брал из стоящей рядом жестяной выварки крупную грязную соль, сыпал в надрезы и после тщательно утрамбовывал их чем-то вроде пакли. Пол тела уже были усеяно такими импровизированными«ирокезами», и смотрелось это дико.
— Подсекай! — услышал я возбужденный дедушкин шепот прямо в ухо. Посмотрел на поплавок, и вовремя! Бело-красное пёрышко уже глубоко скрылось в зеленоватой толще воды. Я инстинктивно взмахнул руками и почувствовал, как крючок резко вошел в плоть, беспощадно раздирая рыбьи хрящи и мясо.
В один миг я увидел этот мир одновременно глазами червяка, насаженного на крючок и брошенного в глубину на съедение монстру; рыбы, выдранной безжалостной леской из родных глубин на сушу под губительные лучи солнца. Ощутил это пронзительное, неописуемое чувство наступления смерти, последний всплеск ужаса на пороге небытия, глубокое осознание всей несправедливости и жестокости этого мира… и меня вырвало.
Пыль на дороге нагрелась, и идти по ней босиком было приятно. Я нарочно притоптывал ножками, чтобы клубы поднимались каждый раз, как я ступаю на землю. То и дело навстречу нам проезжали дедушкины односельчане на велосипедах или автомобилях. Они обязательно здоровались или просто поднимали руку в приветствии. Дедушку все знали и уважали.
— Бабка, корми добытчиков! Мы вернулись! — шутливо огласил дед, когда мы зашли в дом. Ведерко, до краев наполненное живыми бронзовыми слитками сазанчиков и зеркальных карпов, он поставил на стул, вызвав этим огромное неудовольствие истошно мяукавшей кошки.
— Деда, — спросил я, — а что бабушка будет делать со всеми этими рыбами?
— Как что? — ответил дед.
— Засолит, конечно.
Пока бабушка хлопотала на кухне, мы пошли отдохнуть в тёмной прохладе гостиной. Дед усадил меня в зеленое велюровое кресло и взял с полки комода пульт от телевизора в засаленном целлофановом пакетике.
— А по сторонам, Алёшенька, не надо смотреть. Я тебе лучше телевизор включу, — он нажал на кнопку.
Показывали программу «Время».
Страница 2 из 2
