Сначала ушёл кот

Ещё недавно, дня три назад, Мара укладывала его рядом с собой, кутая обессилевшее от болезни тело нежно и плотно, как долгожданного первенца, шептала в липкую ночную темноту горячо и жадно: «Ну, пожалуйста, только выживи, я же даже больше не буду раскладывать эти глупые карточки, не буду дурью маяться, мой серенький, только живи, хороший мой». Кот, видимо, вняв обещаниям, повеселел к утру и начал даже задорно гоняться за собственной тенью на голубеющей стене. Мара тоже взбодрилась, носилась с серым, кормила его с мисочки, а к вечеру не выдержала — рванула к заветному ларчику с картами-подружками, ну же милые, расскажите всё.

Итак, сначала ушёл кот, и Мара бегала по холодным улицам, крича его, ища в каждом закоулке, где же, он, глупенький, мог спрятаться. Даже объявление повесила на чёрной зияющей двери магазина — белый лист, выдранный из школьной тетрадки. «Пропал котёнок, мальчик, три месяца. Серый, пушистый, ласковый. Нашедшим просьба вернуть». И нестройный ряд цифр телефонного номера. Дни шли, падали как бусины на нитках, а звонков не раздавалось, на кровать не прыгал привычно-уютный серый комок.

Мара отсиживалась в кладовке, холодной и светлой. Курила, прячась от родителей, тонкие белёсые сигареты. Как бы Катька из магазина не сдала. Влетит же. Тогда и появился он, шальной и весёлый. Она сразу его про себя окрестила — Джи, даже не понимая почему. Он пригладил светлые жёсткие волосы полной ладошкой и задорно улыбнулся, присаживаясь на деревянную скамейку.

— Не найдётся.

Мара зябко повела плечами, понимая, о чём разговор, затянулась покрепче в последний раз, и заявила с вызовом.

— А я верю.

— Кота не было уже неделю, но ведь она действительно ждала его. И даже не трогала ларчика, не прикасалась к нему, боясь вновь нарушить данное в ночи обещание.

— Зря, — Джи был по-буддистски спокоен. Только глаза, голубые плошки, такие, будто он выпил до встречи чего-то крепкого, или, того хуже, глотнул каких-нибудь дурацких таблеток. Мальчишки за углом школы периодически катают их на языке, представляя себя взрослыми и серьёзными.

— Глупая.

Это прозвучало ничуть не обидно, даже как-то ласково, и Мара качнула головой.

— На клоуна похож, — заключила она вслух.

— Клоуны хорошие, — голосом попугая ответил светловолосый. И сразу всё стало понятно — да, действительно, этот чудак хороший, невесть откуда взявшийся, но нужный. А кот… Ну, это же ведь не последний кот в её жизни?

Всё складывалось хорошо и ровно, будто детская мозаика, которую и не собрать-то — стыдно. Вот они, печали, обернувшись, пиковой дамой, а вот хлопоты сердечные — червовый валет лихо закрутил ус, хитро поглядывая на Мару. А вот и друг сердечный — Мара в радостном порыве прижала ладошку к тонкому бледному рту. Наверное, Серёжка, на класс старше, мечта всех девчонок от мала до велика. Даже Ирина Сергеевна, строгий завуч, и то не может устоять перед его обаянием, прощает все выходки. А может…? Нет, нет, качает головой Мара, всё пустое, рано думать, и складывает колоду обратно, в деревянную шкатулку, доставшуюся от бабки, которая, говорят, первой красавицей на селе была — стройная, темноволосая, глаза-черешенки.

Бабку Мара помнила смутно, звала её ласково и протяжно — «баушка», будто буквы западали, как на клавиатуре старенького ноутбука. В памяти сохранился какой-то образ, размытый, словно застиранные матерью простыни — прямая спина и горящие, молодые глаза, на сухом, ржаном лице с морщинами, да седые пряди, затянутые в строгий узел на затылке. Бабка Мару баловала — то леденцы принесёт, то куклу красивую, а то вот этот ларчик, расписанный завитками да латиницей. Да и дом, правда, записанный на отца, чем не подарок? Старый, рассохшийся от времени, но ещё полный жизни и неведомых тайн. Мара глядит в зеркало — блин стекла в тяжёлой деревянной раме, и невольно сравнивает с себя бабушкой, молодой с фотокарточки. Нет, не то, у бабки и глаза ярче были, и стать совсем другая, гордая.

Джи уже ожидает её в кладовке, жмётся к сырой стене.

— Как Сергей-то твой? — В голубых плошках пляшут весёлые бесенята.

— И всё-то ты знаешь, — Мара смахивает пыль с низкого столика, покрытого полировкой. Тот вполне ещё годен, на нём, например, можно газеты разложить, будет журнальным.

— Красивый стол, — Джи кивает и Мара решает упросить родителей перенести его в её комнату. Ларчик на нём будет смотреться чудесно.

Холодает и Мара завтракает уже не в лёгкой пижаме, а кутаясь в тёплый халат. Под глазами круги, но это, ничего, дело поправимое. Чайные пакетики на глаза, десять минут — и всё в порядке, можно собираться в школу, к этим глупым девочкам, шепчущимся за спиной. «Ничегошеньки они не понимают», — сладко думается Маре и от этих мыслей в душе разливается липкое тепло.

— Опять до полночи в кладовке отсиживалась, — ворчит отец. Они недолюбливают Джи, хоть и не раз не видели его.