Ванчес уходит во тьму

Я быстро к этому привык.

— А почему рыбку назвали Ванчес?

На пальцах моего друга рубцы. Он нечаянно попал ими под винт действующей модели корабля. Я невольно начинаю думать, что если бы туда попала рыбка, это был бы конец. Ванчес оборачивается и странно на меня смотрит. Тяжелый, долгий, зеленый взгляд.

— К концу того лета мне начали сниться странные сны. Я плыл в бесконечной тихой воде. В море. Других рыб нет. Только рассеянные толщей тени облаков плывут вслед за мной по дну. А дно серое, и на нем — разрушенные города.

Ванчес говорит глухо. Его взгляд остановился в одной точке на оштукатуренной поверхности бетонных перил.

— Я не знаю, что это было за место. Теплое мертвое море. Я плыл очень долго. Я плыл в одном направлении. Пейзаж никогда не повторялся, и через какое-то время я начал понимать, куда плыву.

— А потом сны оборвались.

Мы медленно закуриваем две последние. Ванчес, тщательно скомкав пачку, запихивает ее в ту же рюмку, что и все окурки. На нем нет лица, и я в мрачной тишине дожидаюсь конца истории.

— Я был очень маленький. Я тогда почему-то думал, что Атлантида в Карибском море, и решил дать рыбке мексиканское имя.

— Смешно.

Разумеется, никто из нас не смеется, и Ванчес продолжает.

— Мне перестали сниться сны. Мне надоело совать в банку игрушечных рыбок. Он все так же следил за мной взглядом, и я медленно начал про него забывать. Забывал менять воду.

Ванчес закрывает глаза. На его ресницах блестит влага.

— Менял, когда уже начинало вонять. Я забывал его кормить. Думаю, что он ужасно голодал. Бывали времена получше. Бывали времена похуже. Но наступили две недели, когда я забыл про Ванчеса вообще. Я пошел в первый класс. Меня ужасно занимало происходящее. Знаешь, так часто бывает, что мы не видим вещь, на которую смотрим каждый день. Банка стояла там же, и я день изо дня не видел, что в ней происходит.

Ванчес глубоко затягивается, так, что его сигарета уменьшается почти вполовину, и с трудом договаривает.

— Не видел, пока мне не приснился последний в моей жизни сон.

— Вообще последний?

— Да.

Голос Ванчеса чуть-чуть дрожит, и на минуту он замолкает.

— Я снова плыл, и уже во сне с ужасом вспомнил, что давно не кормил Ванчеса. А потом я увидел то, к чему плыл с самого начала. Я об этом знал, но никогда не находил слов, чтобы описать, как оно выглядит. Черная вода.

— Нефть?

— Нет. Представь чистый, без гущи и примесей, черный кофе.

— Как кола?

— Темнее. Намного темнее. Но прозрачная. Вода цвета кварца. Ее граница клубится, но не разрывается. Когда видишь ее издалека — кажется, что море разрезала темная стена. Когда подплываешь ближе — она прозрачная.

Ванчес глубоко вздыхает, проводит рукой по волосам.

— Я проснулся в ужасе. Бросился к банке. Ничего не изменилось. Рыбка все так же смотрела на меня. Кажется, она стала совсем маленькой и прозрачной, а вода была темнее, чем обычно. Как будто в ней растворили три капли крови. Я позвал его. Постучал по стеклу. Меня била дрожь. Я бросил в банку крошки. Я не мог вспомнить, когда еще бросал их до этого. Я бросил крошки, но Ванчес на них даже не обернулся. Он смотрел на меня. И я понял, что это конец.

Внизу слышны шлепки. Кто-то расправляет и вешает на своем балконе белье. Я внимательно слежу за словами друга.

— Ванчес умирал. Я осторожно взял его в руку. Он умирал не так, как умирают рыбки. Не бился. Он лежал на правом боку, приоткрыв рот, еле заметно шевелясь, как будто тихо плыл, и смотрел на меня одним глазом с какой-то пристальной любовью. Я… Голос Ванчеса вдруг снова перехватывает.

— Я потом подумал, что он и правда плыл. Просто не в воде. То есть в воде, но вообще не здесь. Понимаешь? Он плыл там. Уходил в темные воды. Я положил его тело в спичечный коробок и похоронил в цветочном горшке.

Ванчес говорит тихо, с закрытыми глазами. Я знаю, что ему сейчас совсем неинтересно, кто его слушает и как. Он там. Он снова держит в руках маленькую мертвую рыбку.

— А потом я пошел и сказал: «Бабушка, я хочу, чтобы меня теперь звали Ваня. Ванчес умер». Родители, разумеется, были в ужасе. Но я устроил такую истерику… Даже не истерику. Это была отчужденная депрессия. Я перестал есть и разговаривать.

— И в паспорте ты Иван?

— Ты же видел.

Я молча киваю. Тень дома стала заметно короче. Далеко среди полей, ковыляя по тропинке, идет старушка в голубом платье. С ней маленький мальчик. Мы долго молчим и, когда я оборачиваюсь, Ванчес спит, запрокинув голову на спинку кресла, бесшумно дыша открытым ртом. Когда тень дома исчезнет и солнце придет на балкон, он проснется. Похмелья уже не будет — мы его пересидели. Я тихо собираюсь. Я ухожу домой.