Ольха

— Чего брешешь, дурачок! Напугал вот.

— Деда, правду говорю! — Петька возбужденно крутился на месте, загребая ступнями мягкую пыль.

— Правду! Баба Юля прислала, хуторская. Меня! Быстрее, деда!

Пока добежали, все уж и кончилось. Застонало дерево, с шелестом рухнуло, гулко ломая ветви о вытоптанную землю. Кто-то из деревенских не сдержался, вскрикнул, завыл тоненько. Отступили Вороновы, опустили мокрые топоры.

Пень наливался малиновым цветом.

— Деда, кровь… — Не кровь это, — цыкнул Архип и, устыдившись, притянул мальчишку к себе.

— Дерево сок выпускает. Ольха.

А в голове билось: «Жди беды теперь. Жди беды».

— Что ж вы натворили, ироды!

Это бабка Юля. Кулаками трясет, а подойти не смеет. Тут и деревенские голос подали:

— Ироды! Ироды!

— Пропадем теперь, все как есть пропадем!

— Ольху рубить — к пожару в доме.

И затихли. Было уже, все было. И дом, и пожар.

— Не мешай, баб Юля, — средний Воронов, Ефим, пнул сапогом темные листья. Вздохнул тяжело.

— Не мешай.

Долго собирался Архип, все раздумывал, но ближе к сумеркам — побрел к вороновскому дому. Двум смертям не бывать.

У калитки встретил его Василий, глянул сумрачно.

— Знал, что придешь. Не ты, так бабка хуторская.

В дом не позвал, повел в обход, на задний двор. К Ольге, значит. На дверях ее сарая замка нет, а скоба железная в землю упирается. И пусто внутри, никого.

— Неужто ушла?

— Сбежала она, — негромко сказала подошедшая Машка.

— Иди в дом, — не оборачиваясь, велел Василий.

— Языком метешь.

Машка обиженно смолкла.

— Утром открыли — а ее нет. И замок не тронут.

Архип не нашелся, что ответить. Сарай без окон. Да и куда в деревне теперь спрячешься?

Уходили постепенно. И молодые, и старые. Поначалу чудным казалось, что, вот, соседский Венька Смородин и месяца здесь не побегал, а он, Архип, уж который год все скрипит и скрипит. Поскорей бы. Уйти да и народиться снова. Беспамятным. Чистым.

Уходили все. Застывали ночью, будто в сон глубокий проваливались. А потом и вовсе исчезали, молодея неживыми лицами. Растворялись за день, затягиваясь в дрожащий ожиданием воздух. Уходили насовсем, в другую жизнь. А может, и в смерть — кто его знает.

Но так, как Ольга вороновская, не пропадал еще никто. Да не Вороновых она была, а из заречных, Елохиных. Говорили Витьке тогда, не бери в дом порченую кровь. Сколько мать слез пролила, сколько деды-прадеды тосковали. Чуяли ведь. Только младшему родня — не указ. Отец уже ушел, а братьев Витька с малолетства не чтил. Своим домом жить стал, своим умом.

После бегал по пепелищу, криком заходился, да толку-то… Деревенские, как повелось, кругом стояли. Знали: Вороновы идут, всей семьей. Пришли. Кроме молодых. Витьку к тому времени милиционеры в райцентр увезли, а Ольгу после отыскали. Билась баба в ольху у речки, грызла-рвала кору древесную. Рот себе изодрала, с пальцев кровь быстро так капала, кап-кап-кап. Привели Ольгу в деревню, след за ней тянулся меленький. Кровь в пыли горошинками скатывалась, не брала ее земля.

За реку ходу не было, вот и взяли Ольгу Вороновы. Только в дом не пустили — приспособили ей сараюшку на заднем дворе. И замок на дверь повесить пришлось: бродила Ольга по деревне, в окна заглядывала, все искала чего-то. Уж как пугался народ: посмотришь в окошко вечером, а там лицо ее белое колышется. Глаза круглые, не движутся, и тени под ними — словно ямы мокрые. Ох и жуть.

Петька, правда, не боялся. Жалел ее. «Деда, — говорил, — возьмем Ольку к себе. Пусть у нас живет. Плохо ей».

Плохо. Да кое-кому похуже оказалось. Витьку в городскую тюрьму отправили, и никого из Вороновых не осталось. Все тут. И мать с бабкой, и Василий с Машкой, и Ефим с Нинкой. Вот кому и вправду плохо. Тяжела была Нинка. Ефим ее в город возил, на просвечивание особое. Сына ждали. А теперь — так и будет тяжела. Год, два, двадцать… Пока не уйдет.

Ольха не живет долго. Полсотни лет — и стареет дерево, начинает в труху распадаться. А эта стояла, сколько помнил себя Архип. Сколько помнил себя ушедший в прошлое лето Архипов прадед Пантелей.

— Наша ольха не людьми посажена, — сказала как-то хуторская баба Юля.

— Дверь это.

И, заговаривая Петьку от сглаза, бормотала что-то про поющую голову и пришедший по воде ольховый лес. Нет, не так. Елоховый лес. Задавать вопросы Архип побоялся. Он мало понимал в нынешней своей жизни. Помнил, прихватило его в груди, лег на кровать, глаза закрыл. А как очнулся — полон двор деревенских, выстроились кругом, ждут. И все они — прошлые. И Петька-внучок, что семнадцать лет назад в реке утонул — тут же. «Деда пришел, — кричит.»

— Деда!«Дивно.»

Легкой была эта жизнь, спокойной.