Ольха

Но сгорел у Вороновых дом, выжгло полдеревни, месила пыль, сея темные горошинки, Ольга, а оставшийся по ту сторону двери Витька сгинул за холодными тюремными стенами. Ушли вороновские старухи. Приходили и уходили многие, а Архип с Петькой все коротали свой новый век в пустой избе… — Дед, — голос Василия вернул его в настоящее.

— Ольха-то… Заречные ее сажали. Смотри вот.

Он протягивал Архипу топор.

— Чего? — на всякий случай, старик отступил на шажок. И увидел. Чудной он, топор. На лезвии темное запеклось — сок ольховый, значит. А по рукояти — резьба. Листья и знаки непонятные. Не в деревне сделано.

— Ольга из-за речки принесла. От своих тайком. Витька Машку просил в доме схоронить. Тоже втихаря. Говорил, время не пришло еще. Рубить. Открывать. Не жег Витька деревни.

— Васька! — ничего не понимавший еще Архип нарочно придал голосу строгости.

— Вы куда Ольгу девали?

— Так вернулась она. За Витькой вернулась. А мы — того… Закрыли дверь-то.

Ночью Петька проснулся от холода. Захныкал, натягивая на себя лоскутное одеяло. Зябко. Сполз с сундука и пошлепал было к деду, да так и замер: у окна горбилась темная фигура.

— Петюнь, не бойся. Это я, Оля. Оля Воронова. Не кричи только.

— Олька? — мальчик нерешительно шагнул вперед. Холодно-то как.

— Деда разбуди тихонько. Да и уходите. Идите из деревни. Прочь идите.

— Оль, ты чего? Ты насовсем вернулась, да? У нас будешь жить? Ой… Кто это там, во дворе? Кто?

— Тише, тише. Мужик это мой. Помнишь дядь Витю-то? Он со мной пришел. А вы уходите. Разбуди дедушку. К речке идите. На ту сторону. Мост там.

— Оля, нам нельзя за речку. Там Елохино.

Засмеялась тихонько. И осеклась. Вроде как всхлипнула.

— Нету Елохина-то больше. Ничего нету. И деревни тоже не будет. А вы по мосту уходите. Успеете еще. Сюда другие пришли. А деду скажи: не я огонь по дворам пустила. Не я. Бабка хуторская топор искала.

За окном мелькали серые тени. Стукнули чьи-то ставни. Прогрохотала телега.

Дед с внуком осторожно ступили за ворота и растерянно остановились. Вместо пыльной, привычной с детства, исхоженной улки — трава. Дальше — низкая резная оградка и… дорога. Широкая, гладкая. А на той стороне — деревья. И дрожат между ними, расплываясь, знакомые контуры изб. Бледнеют, отступают все дальше и дальше. Вот и скрылись совсем, мигнули напоследок, растворившись в предрассветных сумерках.

Архип икнул и, волоча за собой скулящего Петьку, кинулся обратно в дом. Только и дома уже не было. Вместо него поблескивала в свете круглых белых ламп темная вода.

— Деда! — взвигнул потрясенный Петька и вцепился в старика обеими руками.

— Чего это, деда? Где это?

От боли Архип пришел в себя и хрипло заговорил, отдирая от рубахи скрюченные Петькины пальцы:

— Ну, чего ты, Петюша, не боись. К речке пойдем. Ты по сторонам-то не смотри. Гляди под ноги. Быстро побежим. Держись вот за руку.

Мокрая трава холодила босые ноги. Небо светлело.

Шершавая серая дорога скоро вывела к реке. У того места, где недавно высилась старая ольха, а ныне должно бы чернеть выжженное пятно, начинался деревянный мост. Архип щурился, вытягивал шею, пытаясь разглядеть противоположный берег. Но влажные доски уходили в туман.

— Деда, идем, ну, — заканючил осмелевший Петька.

— Олька говорила… — Архипушка! Архип!

Налетела баба Юля, чуть с ног не сшибла. Платок набок, волосы растрепаны. Ухватила Архипа за локоть, потащила на мост.

— Быстрее, копуши! Солнце встает!

И затараторила на бегу:

— Приходила Ольга-то? Любит она Петьку. Это он к замку ключ подобрал. Повезло вам. Никого из наших не осталось. Мы сейчас на другой берег перейдем, дверь и закроется. Город там теперь. По обеим сторонам — город. Быстрее надо, поперед солнца. Вон за теми елохами новая жизнь начинается.

В тумане вырисовывались кроны деревьев. Остановился Архип, подтолкнул Петьку вперед. А сам одной рукой за перила взялся, другой — сжал мягкую бабкину кисть.

— А не ты ли деревню-то пожгла? Из-за тебя и умереть толком не могли. Чего ждали-то, а? Чего?

— Пусти, дурной! — старуха дернулась к середине моста, выскользнул из-под юбки знакомый топор, грохнул резной рукоятью по ольховым доскам, ощерился тусклым лезвием. Выгнулся мост, метнулись от реки седые клочья. И все дальше уходила вода, все меньше становились огоньки на другом берегу. Все тише — благодарный шелест листвы.

— Де-еда-а-а!

Затопотали по доскам Петькины ножки. И радостно стало Архипу: не пошел один, не бросил деда. Снова вместе будут, старый да малый. Не заметил, как вырвалась хуторская бабка, покатилась с криком по горбом вставшей древесине. Вниз, под перила, вслед за топором, в клубящуюся серыми тенями пустоту. Мост тянулся к надвигающемуся небу.